Если говорить объективно, назвать классическими приятными гостями Войну действительно трудно. Это текучая коммуна с изменяющимся составом членов, они привносят свой порядок, но большинство проблем решают сами – добывают еду, готовят, стирают, развлекают. Война щедро угощает имеющейся пищей всех, кто к ним пришел, независимо от статуса; несколько раз Коза хотела наделить меня одеждой из той, что удалось обнаружить на улицах, подарила пару значков. При этом барские выступления Олега, речи о нежелании подчиняться условностями, о буржуазности и об общественных нормах, которые следует презреть, вытерпит не каждый хозяин независимо от того, есть ли в сказанном хоть доля истины.
Странствия выработали у Войны совершенную небрезгливость. Они очень мобильны и нетребовательны, могут спать – и без разговоров спят – на полу, везде обустраиваются и чувствуют себя как дома. Очень полезный навык для тех, кому приходится скрываться, которого не хватает большинству тепличных «оппозиционеров». Как-то мы вписались в московскую квартиру, грязную, с горами немытой посуды , неработающим толчком и запасами вонючей, протухшей еды в холодильнике. Всем, кроме Лени, по характеру самого собранного, было наплевать, но ему стало не по себе, так что парень взялся за тарелки и начал наводить порядок, избавляясь от наиболее зловонных пакетов. Олег с Козой к таким условиям относились равнодушно – была крыша над головой, была еда, были люди, были планы, а все остальное – мелочи. Война – не гости, вежливо посиживающие на диване; это перемещающаяся между пунктами и совершающая необходимые безобразия ячейка, для которой любой дом – всего лишь очередная остановка в череде сотни других, не приятный выход в люди, а необходимость. Особого пиетета или благодарности Война проявлять не станет.
Говоря о небрезгливости, стоит уже рассказать и о Лене. Леня мне нравится, потому что одновременно рассудителен, спокоен и даже непробиваем, но восторженно относится к любым бунтам. История его прихода в Войну стоит внимания: вот парень участвует в либеральной мертворожденной «Солидарности»[9] и работает менеджером среднего звена, а вот он бегает по машине с синим ведром на голове, потом сбривает волосы, бросает работу и становится членом радикальной арт-группы. Леня – ходячая классика, пример, как человек может поменять свою жизнь, буквально следуя протестным убеждениям. Его не в чем упрекнуть – он воплотил в жизнь то, о чем многие только разговаривают. Леня открыто, как-то очень просто и уязвимо рассказывал о том, как решил окончательно присоединиться к Войне; это подкупало. Если Олег часто позирует, играет на публику, то Леня чистосердечен, в чем-то наивен, но честен, дисциплинирован и достаточно умен. В обычной жизни он молчал и занимался делом, когда же речь заходила об идеологии или участии в чем-то, он немедленно оживлялся. Впервые я встретила его на репетиции «Охранника» и запомнила как лохматого, резвого парня, нервное поведение которого выглядело подозрительно. На вопросы в духе «кто будет метателем?» или «кто будет задерживать охранников?» он сразу же отвечал «я!» в то время как другие задумывались.
Так вот Леня считал своим долгом подбирать разный мусор из урн и допивать напитки в Маке не потому, что не хватало еды, а по идеологическим причинам – так он себя воспитывал. При этом сосредоточенный и скудный в проявлении эмоций Леня, становившийся возвышенным, когда дело касалось акций, был, наверное, самым чистоплотным членом группы. Часто в то время, когда остальные смотрели видео, обсуждали, «заносил» ли Лоскутов[10] ментам, или валяли дурака, он намывал посуду и убирал квартиру. В панк-период у меня были похожие настроения: я поднимала с пола жвачку и допивала всякую дрянь и мне казалось, что нужно преодолеть отвращение – и так обрести дополнительный контроль над реальностью.
Я понимала Леню, но его поведение выглядело смешным.
Тема самопреодоления, через которое приходишь к свободе, в компании Войны поднималась часто, даже если прямо об этом никто не заговаривал. Каждая новая акция, да и самые обычные будни, были отмечены печатью самопреодоления. Активистам нередко приходилось ломать внутренние границы.
Коза говорила, что у Войны каждый день – это серия мини-акций, и живут они так, что жизнь – нескончаемая череда различных арт-поступков или маленьких революционных выступлений. Во время подготовки к акциям так оно и было. Ты занимался целой массой неожиданной работы – от слежки за милиционерами до сортировки списка магазинов, где есть нужные для создания определенных веществ ингредиенты. От выбора подходящих по размерам заброшенных машин до испытания огнемета. То залезал в морозильник, посыпая себя пельменями под изумленные взгляды убегающих покупателей, то изучал электронные схемы. Зимой, в начале нашего знакомства, Коза подошла ко мне и хитро улыбнулась: «Можно вместе встать между вагонами и проехаться, но нужно как следует держаться». Есть у нее такая привычка – предлагать вещи, реализация которых кажется делом простым, обыкновенным, но которые не так-то легко сделать на самом деле. Я как раз размышляла о черно-белом «Балете пуль» Цукамото[11], о сцене, в которой девушка стоит на самом краю платформы, – и мне захотелось проехаться вместе с Козой, чтобы стать друзьями.
Док
Я всегда хотела быть рыцарем Дока.
Чтобы кто-нибудь напал на него, а я ворвалась и заставила врагов обратиться в бегство. Хотелось встать на колено, наклонить голову, чтобы он произвел меня в рыцари, связав узами верности. Он был частью вечного отряда, в котором я хотела находиться. У Муркока[12], прочитанного в детстве, была концепция Вечного Героя, который может умирать множество раз, но снова и снова возрождается в разных странах и разных мирах, потому что везде есть народы, которые нужно спасти, войны, в которых нужно победить. Вечный Герой ищет Танелорн, город, в котором сможет наконец умереть, но смерть недоступна – он перерождается снова и снова. Убежать от предназначения не суждено. Спутники Вечного Героя тоже возрождаются. Они выглядят по-разному: то становятся его соперниками, то лучшими друзьями, – но крепкая связь между ними не зависит от времени.
Я верила в то, что если я Вечный Герой, кредо которого восставать против несправедливости, то Док – член моего отряда. Иногда воображение рисовало его молодым королем, а я должна была быть лучшим, первым из воинов, генералом-советником или личным асассином. Док был уклончив, я же мало чего боялась, но контраст и делал выбор значимым. «Мое оружие принадлежит тебе», – говорят рыцари в фильмах, произнося клятву. Я клятв не произносила, но мое оружие совершенно точно принадлежало Доку. В этом было мало от подчинения, больше от обетов, когда ты направляешь себя с помощью другого. Король без вассалов, принесших присягу, – никто, но и жизнь феодала бессмысленна, лишена чести без стремления направить себя целью, без желания спасти короля. Ты выбираешь долг не потому, что иначе не можешь, а потому, что он заставляет преодолевать препятствия, делает тебя лучше.
Я познакомилась с Доком, когда ему было семнадцать, а мне двадцать два. Никому из приятелей он раньше не показывался – общались в вирте, но тогда пришел, так что мы смогли удовлетворить любопытство. Док был чертовски высок и тощ. Он с недоверием посматривал вокруг, как будто вышел в мир впервые и теперь хочет знать, что тот даст ему взамен. Низкий, густой голос резко контрастировал с бледным лицом и худым телом. Док порой становился едким, но при этом оказался крайне уязвим – неуверенный в себе умный затворник, которого мы вытащили наружу. Из-за недостатка опыта Док иногда мог быть настоящей задницей, но чаще казался невинным, колючим, любопытным. За своеобразное чувство юмора мы его любили, но знали болевые точки, так что могли обезоружить. О себе Док ничего не рассказывал, да и вообще был предельно немногословен, больше наблюдал. Мне он доверял больше остальных, но лишь до определенной черты. Я же задалась целью завоевать доверием Дока всецело.
Многое из того, что нам казалось обыденным, Дока вначале удивляло. Мы казались на его фоне условно «дворовыми» ребятами, громко ездящими по ушам своей образованностью за стаканом дешевого вина. Док при таком раскладе смотрелся воспитанным парнем из хорошей семьи, попавшим в дурную компанию. Я опасалась, что он сбежит после визита вежливости, но я слишком плохо его знала. Док остался, быстро адаптировался и стал неотъемлемой частью группы, центром сарказма. Сдержанность, серьезность, контроль – и смешные подростковые вспышки, которыми все это разбавлялось, привлекали. Он интересно двигался, как будто взвешивал каждое движение, ходил квадратной, нависающей походкой, внимательно слушал.
Позже, когда Док привык к нам настолько, что позвал к себе, и мы увидели гигантскую квартиру, в которой он жил, поведение стало объяснимым. По сравнению с каморками, в которых обитали мы с Корвиным, это жилище было настоящим стадионом. В одной из комнат пустой квартиры Док сидел перед монитором и казался штрихом на огромной карте. Его фигура терялась в сумраке, и хотелось сделать что угодно, лишь бы Док никогда больше не оставался там один.
Часто Док не понимал чужих эмоций, только обдумывал их. Он был незрел, иногда по-детски жесток. Как у любого подростка, у Дока хватало недостатков. Главными были пассивность, замкнутость и выводящая из равновесия неуверенность в себе, которая с годами никуда не исчезала. Дока отличали недоверчивость и осмотрительность, граничащая с трусостью, но и места беспечности хватало с избытком. Неуверенность часто доводила до бешенства – особенно тем, что мне была не понятна ее причина. А во всем остальном Док оказался отличным парнем.
Корвин относился к моему восхищению Доком как к личной слабости. «Он же ничего не создает», – пожимал плечами Корвин, проведя между нами и ним черту. Я воспринимала Дока иначе – как осторожного зверя, выбирающегося из леса. По негласным правилам я могла сколько угодно писать о Доке в своих текстах, в жизни же главным было – не приближаться к нему слишком близко. Так я и поступала.