И едва шагнула на «шахматку» кофейного коридора, как поняла – Лизы здесь нет. Откуда это понимание вылезло? Сложно сказать. Может, интуиция обострилась. А может, логика притупилась. Логично же сначала поискать нужного человека, а потом уже делать выводы об его отсутствии. Сегодня Сашка поверила интуиции, очень уж та была убедительна, хоть и не привела толковых доводов. Саша вернулась на кухню. Следовало поторопиться – добраться до дома подруги, дождаться ее из школы, а то и по пути перехватить и наконец выяснить, что же случилось.
Кей высунулась из окошечка киоска, что-то прокричала Сашке, но та помахала рукой и почти бегом миновала рабочее место новой знакомой – скорее-скорее в метро. Затормозила только на движущейся ленте «траволатора» – до Саши вдруг дошло, что весь путь от кухни дома до этого самого спуска в метро она проделала бегом. Горло пересохло, в боку кололо, да и в кончиках пальцев на руках противно покалывало. Но все равно хотелось вновь припустить со всех ног, желательно обгоняя поезд.
Контраст между полупустой станцией «Беговая» и запруженным людьми «Гостиным двором» был чертовски разительным. Разил наповал, как удар кулаком в нос. Сашка на секунду приостановилась, буквально чтобы перевести дыхание. А потом решительно ввинтилась в толпу, вливаясь в общий ритм движения. Толпа была такой плотной, что хоть ноги поджимай – сама понесет. Но на Невском проспекте сплошная человеколавина вдруг распадалась на множество ручейков, возвращая возможность нормально шевелиться. Сашка вдохнула прохладный воздух, пахший сырой штукатуркой и водой канала, и решительно зашагала вдоль проспекта к Набережной Мойки.
Именно на набережную выходил двор-колодец Лизиного дома. Ворота – черная кованая решетка – всегда были заперты. К счастью, Саша знала код от калитки. В подъезд она тоже попала без проблем. Просто проскочила за двумя женщинами, обогнала их и помчалась на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки.
Едва она поднесла руку к звонку у входной двери, как та распахнулась. Из квартиры, едва не сбив Сашу, выскочила пожилая женщина. Кажется, бабушка Лизы. Сашка отскочила и прижалась к стене.
– Здравствуйте, – выдавила она, – а Лиза дома? Мы договорились созвониться, а она…
И поняла, что бабушка плачет.
– Лизонька… девонька… ох, Лизонька-а-а.
Сашка похолодела.
– Что случилось?! – почти заорала она. – Что с Лизой?!
Бабушка вздрогнула, уставилась на нее, будто только что заметила ее присутствие, и вдруг навзрыд заплакала, уткнувшись лбом в дверной косяк.
– О-ох, оо-оох, – простонала она, – нету больше Лизоньки. Нету моей девочки! Умерла она, бедная моя, родненькая моя, и часу не прошло еще. Ох, Господь всемогущий, что ж ты делаешь, зачем творишь такое, мы ж дети твои, Господи!..
Что?.. Что она такое говорит? Сашка почувствовала, как вокруг нее словно образовался пузырь звенящей пустоты. Бабушка Лизы говорила что-то еще, Саша отчетливо видела, как шевелятся ее губы, как из покрасневших глаз по щекам текут слезы.
Все в мире делится только на живое и мертвое. Голос мыкаря прозвучал в ушах Саши, как будто он стоял рядом. Прав он, абсолютно прав. Лиза разделилась на себя и… и что-то другое. И разделила Сашкино нехитрое в общем-то житье-бытье на… на что… На бытие и Небытие, вот на что. И Лизу она больше не увидит. Как так вышло? Лизке было больно, или она просто уснула как Платон и та малышка, сестра Штася? Как бы то ни было, это горько, больно и неправильно!
Бабушка Лизы по-прежнему что-то говорила, даже держала Сашку за руку своими цепкими старческими пальцами.
– Саша, Саша, ты меня слышишь? – долетел через звенящую пустоту ее голос. – Иди домой, девочка. Сейчас приедут врачи и полиция. Родители Лизоньки, – на имени внучки ее голос опять сорвался, – уже мчатся. Я тебе позвоню, когда будет известно… уходи пока. Нечего тебе тут делать сейчас. – Она зашла обратно в квартиру, явно забыв, зачем выходила пару минут назад.
Сашка постояла еще немного, привалившись к стене. Потом решила доплестись до какого-нибудь кофепитейного заведения и подумать, как быть дальше. Почти технически – каким образом быть в мире, где смерть так легко побеждает.
В ноги ткнулось что-то тяжелое и мягкое. Саша подскочила на месте. Хорошо, что не заорала. Диктофон, толстый Лизин кот, терся о Сашины ноги, оставляя на черных колготках рыжую шерсть.
– Ой, малыш… – Сашка присела на корточки, погладила кота. – Как же ты теперь будешь?
Понятное дело, что Лизины родители кота не выбросят. Но он же ведьмин фамильяр. Как он будет без хозяйки? Или вернется к природе обычного домашнего кота?
Диктофон вывернулся из-под Сашиной руки и шустро направился по ступеням на следующий этаж. Чтобы ведьма не сомневалась, оглянулся и пару раз приглашающе мявкнул. Мол, что стоишь? Шагай давай. Она последовала за Диктофоном. На верхней ступени второго пролета – на краю лестничной площадки четвертого этажа – кот уселся. Сашке ничего не оставалось, кроме как сесть рядом. Из любой квартиры мог в любой же момент кто-нибудь выйти. Но какое это имело значение по сравнению с тем, что случилось с Лизой?
– Неужели это конец, Диктофончик? – Она погладила кота, чувствуя, что снова плачет. – Неужели это совсем-совсем конец, и ничего не исправить?
Ответа у кота, похоже, не было.
Дружная троица феек-кофеек выбралась из Сашиного рукава, щекоча ее крылышками-хвостиками. Они, почти светящиеся от собственной белизны на фоне тусклого подъезда, спрыгнули на плитки пола и засеменили к коту. Немой разговор между фамильярами длился всего пару секунд. А потом малышки вспорхнули и бросились врассыпную. Они облетели площадку, послушали под каждой дерью, а возвратившись, снова обратились к Диктофону и часто закивали, что-то подтверждая. Наверное, что этаж пустовал или почти пустовал. Во всяком случае, никто не должен был помешать.
Пока феи дозором облетали периметр, кот принимал Сашины наглаживания. Получив от фей информацию, он поднял круглую голову и взглянул девочке прямо в глаза. И ей показалось, это Лиза посмотрела на нее. Да, зрачки были вертикальными, а радужка – цвета зеленого янтаря. Но это совершенно точно была Лиза. Непонятным и непостижимым образом.
Кот облизнул нос.
– Саша, я умираю, – тихо, но отчетливо выговорил он Лизиным голосом, тягучим и спотыкающимся. Совсем не так он звучал при их первой встрече, когда Лиза устроила демонстрацию возможностей своего фамильяра. Да и самой Лизе были неведомы такие интонации. Как будто она… получила общий наркоз перед операцией, но почему-то отчаянно и бессмысленно боролась со оцепенением. – Не могу справиться с этим сном. Он пришел за мной. А потом одного за другим, он заберет всех, к-х-х-хто… – она практически проглотила звук «к» в слове «кто», словно не могла напрячь горло, чтобы нормально его произнести, – хто дорог тебе. Чтобы у тебя не осталось никого, кроме него. Чтобы тебе некого было любить. Всех, всех твоих близких он уложит спать. Сашх-кх-а, спасайся…
– Лизка, – Сашка поняла, что ревет в голос, – сама спасайся, дурища, проснись, ну же!
Поздно. Она отвечала на слова сказанные час назад. Человеку, которого знала неделю, но такому близкому, родному, любимому. Человеку, которого больше не было. Лизы не было. Но и из пресловутого Небытия она словно ниточку протянула, пытаясь помочь Саше.
– Нек-хоторые нужны ему тольхххо для силы, – продолжил спотыкающийся Лизин голос. Паузы между словами затянулись так, словно она засыпала посреди монолога. – Но некоторые, как я, потому что их любишь ты. Или не любишь, но они мног-кх-кх-кхо значат для тебя. Ник-хто не поможет. Может, наставникх-хи, – это слово далось Лизе с огромным трудом, – може хнгри… – следующую фразу было вообще не разобрать, а потом Лиза вздохнула и продолжила через зевки и волевые усилия: – Беги от него прочь, Саша! Он не тот, кем кх-хажется. Он вообще не он. Оххххх, в смысле он на самом деле совсем не….
Не – кто?! Слова Лизы потонули во всхлипывающем сдавленном вдохе.
– Баю-бай, баю-бай, – совсем другим, ясным, звонким таким Лизиным и при этом таким ужасающе не ее голосом запел вдруг Диктофон, – ты собачка не лай. Ты другая не кричи, нашу Лизу не буди. Ай люли-люли-люли, хоть сегодня же помри. А на завтрашний мороз повезем да на погост. Поплачем-повоем, в могилку заро-оем…
Сашу пробрала дрожь. Не должно было быть в колыбельной этих слов. Во всяком случае, не такую страшную чушь мама с бабушкой пели маленькой Лизке лет пятнадцать назад. Кто пел голосом, горлом, связками ее подруги? Точно так же как неделю назад голосом мамы Штася и Миленки (теперь она вспомнила имя совсем крошечной малышки, не проснувшейся после такой вот «неправильной» песенки). И еще…
– Ох, черт! Платон! – В его плеере играла «Элоиза» прекрасной, но древней группы «Наутилус Помпилиус». А для него она была лучшей колыбельной из детства! Что, что, красный перец побери, происходит?!
Диктофон странно вздрогнул, и из его горла вырвался еще один полувздох-полухрип. Такой же как прежде, но не такой. Вздох перешел в протяжный, негромкий мяв. И в этом мяукании уже не было ничего Лизиного. Только кошачье. Диктофон устало растянулся на кафеле, привалился боком к Саше. Феи, которые как обычно болтали ногами, свесив их со ступени, прекратили свое увлекательное занятие и бросились к нему. Прежде чем они добежали, Саша поняла – фамильяра больше не было. Просто рыжий кот. Большой и красивый, но просто кот.
Оглушенная событиями и полученной информацией, она взяла кота на руки и поднялась сама. Феи вспорхнули следом.
Диктофона Саша оставила на подоконнике между вторым и третьим этажом. Тот раздраженно дернул хвостом. Мол, не мешай отдыхать котяре. Была у нее мысль занести кота Лизиной бабушке и заодно удостовериться, что пожилой женщине не нужна помощь. Но, откровенно говоря, смалодушничала. При мысли о том, что она может хотя бы случайно, хотя бы на секунду увидеть мертвую Лизу, почувствовала, как сердце пропустило удар. Или даже два. К тому же в подъезд уже поднимались двое полицейских. Один молодой, второй пожилой, на лицах у них через профессионально-каменное выражение проступала растерянность. Будто мысленно спрашивали друг у друга – ну как же так? Как мог здоровый, радостный человек, которому едва исполнилось шестнадцать лет, просто взять и умереть во сне?