меня! Если попробуешь навредить мне.
– Отпусти Сашу, тогда и поговорим.
– Три ха-ха! Развернись и проваливай. Может быть, тогда и отпущу. Но она теперь всегда будет со мной. Понял, ты? Она всегда будет со мной!! Буду за ней присматривать, заботиться… но ты к ней и близко не подойдешь.
Никитины глаза, бирюзовые даже в неверном уличном освещении, блеснули. Он перевел взгляд на Сашу.
– Не бойся, – сказал он, – я с тобой.
– Я не боюсь, – зачем-то соврала она. Лезвие было очень близко к шее. А Сашка прекрасно знала, что можно порезаться хорошо заточенным ножом и не сразу почувствовать боль. Если ополоумевшая Кей начнет ее кромсать, то первый порез Саша ощутит по теплой влаге, бегущей по шее. Но потом лезвие войдет глубже. И тогда… Саша не удержалась и всхлипнула.
– Катя, – мягко сказал вдруг Никита, – ты не оставляешь мне выбора.
– Только посмей! – заорала та. Но вместо того чтобы вонзить нож в Сашу, как-то неловко завозилась, словно пыталась спрятаться за свою жертву.
– Я же сказал, ты не оставляешь мне выбора. А ведь тебе вообще-то ничего не грозило. По старой памяти.
Что? О чем он говорит?
А Никита смотрел сквозь Сашу, словно она была стеклянная и Кей прекрасно было видно через нее.
– Какая там у нас любимая песенка, м-м? – мягко проговорил он. – Мамина, Катенькина? Спи, малышка. Птицы спят, – пропел вдруг он. Голос у него оказался удивительно красивый. Мягкий, обволакивающий. – Накормили птицы львят…
– Не-ет, – всхлипнула Кей, – только не эту! Она же наша с мамой. Я с тобой поделилась потому что… – Она уже рыдала в голос, забыв про свой нож.
А Никита, оценив ее состояние, сделал первые шаги к девочкам.
– Прислонясь к дубам, заснули в роще робкие косули, – пел он, приближаясь, вернее, надвигаясь на них.
У Сашки бешено стучало в висках. Никита! Амарго! «Я есть у тебя». Лиза и Платон. Миленка и еще куча незнакомых Сашке людей…
– Но почему?.. Зачем?.. – услышала она собственный голос. И поняла, что лезвия возле ее горла больше нет. Нож лежал на брусчатке, почему-то она не слышала звука, с которым он упал.
– Дремлют рыбы под водой, – пел Никита, – почивает сом седой.
Катя сидела на камнях, пытаясь опереться на руки, от этого она странно раскачивалась из стороны в сторону.
Никита… или не-Никита вдруг криво усмехнулся.
– Спи, малышка, навсегда, ох, в реке черна вода…
– Не-ет! – Не помня себя от страха и злости, Сашка вскочила, бросилась к нему, на него, замолотила кулаками, попыталась оттащить за куртку. Тщетно.
– Моя крошка, умирай… – вел мелодию Колыбельник, – детки попадают в рай.
– Нет! Нет! Помогите кто-нибудь!
Кей перестала искать опору и скользнула на брусчатку.
– Умирает ночь с утра… и тебе давно пора, – закончил он.
Кей распахнула глаза. В них, как в зеркалах, отразилась наступающая ночь. Жизни там больше не было.
Сашка отступила на шаг, давясь слезами.
– Вот и все, – сказал Никита. – Пойдем, Саша.
Она могла только мотать головой и продолжать пятиться.
– Вопрос малого времени, – сказал он. – Пойдешь ли ты со мной, потому что я есть у тебя и я единственный, кто есть у тебя? Пойдешь ли ты со мной, чтобы сберечь тех, других, кто есть у тебя? Твое время, время вот его, – он постучал пальцем по своему лбу… – предоставляет большие возможности. Ты ценишь чужие жизни, это великолепно. Другое дело, что после вечности в Небытии я ценю чужие смерти. Поэтому ты, Саша, будешь со мной, потому что я единственный, с кем ты сможешь быть. Остальные умрут.
– Как та девочка? Маленькая… Миленка?
– Деда с бабушкой не трогай. – Саша наконец-то смогла вдохнуть нормально.
– Э, нет… помыслы о жизни, помыслы о смерти, какая пустая шелуха! Твои помыслы будут обо мне. За неимением никого, кто мог бы разделить их со мной.
– Почему я? Какого черта именно я?
– Просто так получилось.
Просто получилось. Не повезло. Не судьба. Не судьба, которой нет. Да обойдешься!
– Нет, – сказала Саша.
– Что – нет? – удивился Никита… Амарго… Колыбельник.
– Я не буду с тобой. Ты дурак, Колыбельник. Просто жалкий дурак. Живы мои близкие или нет, мои помыслы будут с ними! Любить я буду их, думать – о них. Ходя по земле, я все равно буду с ними. А тебе… тебе вот.
И Сашка показала ему средний палец.
Наверное, спаявшись с личностью Никиты, Колыбельник получил не только фактические знания парня о городе и, так сказать, мире вокруг. Но и его культурный код. Поэтому он понял, что средний палец в исполнении девушки это «нет». Окончательное и бесповоротное.
Колыбельник бросился к ней, схватил и прижал к стене, до которой она, оказывается, практически допятилась. Что это? Жилой дом, магазин, контора? Может, кто-нибудь выйдет? Может, мыкарь объявится, наконец? Никого… Только фейки-кофейки, оказывается, уже давно порхают вокруг, пока почему-то никем не замеченные. Хоть моральная, но поддержка.
– Значит, так, да? – тихо спросил Колыбельник. – Ну, как знаешь.
И поцеловал ее.
Чего угодно Саша могла ожидать, но не этого.
Уж точно не того, что от этого поцелуя все внутри перевернется. И расцветет. И взорвется. И разольется.
И что секунду спустя она будет сама его целовать. Так, словно это ее первый и последний раз, первый и последний час на Земле. Словно это…
Никита оторвался от ее губ.
– Об этом будут твои помыслы, – спокойно сказал он. – И мои… мои – вечно, твои – совсем недолго. Что же, что же спеть тебе, моя прекрасная ведьма? Баю-баю-баюшки… Саша спит на краешке… Саша по́ краю пройдет, Саша в бездну упадет…
«Я сейчас умру? – подумала Саша, безвольно роняя руки вдоль тела. – Или усну? Не хочется… Умирать не хочется, но и спать не засыпается. Глупости какие, умереть от песенки. А руки от поцелуя ослабели, не от колыбельной. И от недавней болезни еще.
– Что такое? – Колыбельник выглядел ошарашенным. – Почему ты не спишь?
Потому что мама не пела Саше колыбельных.
В руку что-то ткнулось. Фейки? Саша сжала пальцы вокруг этого «чего-то», чуть не выронила. Ложка бариста? Зачем?.. Разве что…
– Почему? – настойчиво спрашивал Колыбельник, вжимая Сашу в стену.
– Потому что мне не пели колыбельных! – Сашка изо всех сил толкнула его. Сил было немного, да и стена за спиной не давала размахнуться. Но от неожиданности Никита-Колыбельник отшатнулся.
– Потому что колыбельные для меня это пустые песенки! – Саша поняла, что орет. Громко, истерически, со всхлипами.
Потому что у девочки, которую мама все детство бросала ради интересной яркой жизни, должно быть хоть какое-то преимущество перед любимыми мамиными дочками. В смысле выживания.
– Потому что я имею право жить на Земле, в конце концов! – орала Сашка. – А ты! Ты – нет!
И в следующую секунду ложка бариста с омерзительным всхлипом-хрупом вонзилась в глаз Колыбельника.
Вернее, в глаз Никиты Праворукого…
Тут же раздался топот бегущих ног. Вот ведь несправедливость… пока убивали Кей и практически убивали Сашку – ни души. А как только она заступилась за себя, так сразу толпа набежала.
– Саша! Саша! – Мыкарь тряс ее за плечи. – Не отключайся.
– Я не отключаюсь. Где тебя носило?
– Тут! Я наблюдал. Я бы вмешался, если бы понял, что ты не справляешься.
– Ты что, больной? – озвучил Сашкины мысли смутно знакомый голос, принадлежащий молодому парню, а возможно мальчишке. – Сколько надо было стоять и наблюдать?
– Ты еще кто? – Сашка всмотрелась в незнакомое бледное лицо с ежиком черных волос над ним.
– Ты меня не помнишь? Я Штась. И я, похоже, тоже этот… мыкарь.
Лишняя информация. Перегруз. Сашка поняла, что сейчас отключится.
– Я вызову скорую вот этому вот. – Дарки, которая тоже оказалась здесь, ткнула носком ботинка Никиту. – А вы несите Сашу в «Книгари». Пока в подсобку, я приду и разберусь, как ее обустроить.
– Не надо обустраивать, я ее домой увезу, как только она в себя придет, – бурчал мыкарь.
– Ты псих больной, – не унимался Штась «тоже этот мыкарь».
Сашка закрыла глаза и позволила нести себя. Если не стоп, то хотя бы пауза. Если не конец кошмару, то, может, передышка?..
Эпилог
Пару недель спустя
Сашка потопталась за дверью, решаясь, а потом нажала на ручку и вошла в больничную палату.
Отдельная, просторная – родители Никиты не пожалели средств. Но во всем остальном – обычная больничная палата. Сколько средств ни не пожалей, больница все равно выше собственной головы не прыгнет. Ну и ладно. Главное – не антураж. Главное, что парень с повязкой на глазу будет жить.
– Привет, – тихо сказала она, – можно к тебе?
– Заходи, раз уж все равно пришла. – Судя по голосу, Никита ей не обрадовался. Да и с чего бы?
– Я… – Она хотела было присесть на край кровати, но все же взяла стул. – Я хотела извиниться. За вот это.
Саша показала рукой на повязку. Удивительно, но Никите она шла. Даже такая – совершенно больничная, из не пойми какого материала, который странным образом имеет нечистый цвет, даже если он на самом деле абсолютно стерилен. Раньше Никита Праворукий был просто школьным красавчиком, теперь же в нем проступало что-то… роковое. Или это следы Колыбельника? Или воспоминания о поцелуе говорили с Сашей вместо голоса разума? Да нет… Парень, сидевший на хитрой шарнирной конструкции, прикидывавшейся кроватью, был Никитой, но не Амарго. И не Колыбельником.
– За то, что глаз мне выколола? – просто спросил Никита. Он тронул повязку и поморщился. – Ну, ты же тем самым меня вроде как спасла. Колыбельник был не подарком. К тому же я быстро понял, что как только он окрепнет, то найдет себе носителя посерьезнее. А мне на прощание песенку споет.
Саша не ответила. Не то чтобы она не знала, что еще сказать. Скорее неловко было переходить к этому вот так, сидя перед человеком, которого сама же покалечила. Никита повернул к ней лицо – чтобы лучше видеть. Движение вышло неловким.