Мы его обступили, не знаем, что дальше делать. Пашка к официанту. Схватил его по-русски за грудки, трясёт и вопит, точно раненный лось: «Bee… bee… doctor… doctor… Пчела, пчела, доктора мне». По всей вероятности, как по-английски оса, запамятовал или не знал, у него с языками всегда туго было. Француз не понимает, уставился на него и так галантно: «One more beer?» Типа ещё пивка подогнать? – Олег затрясся от смеха и согнулся, держась за живот. – Блин, если бы ты только знала, как я тогда заржал. Смех и грех! Спасать Пашку надо, а меня скрутило от истеричного смеха. Ну а ему по итогу службу спасения вызвали. Адреналин, капельница, все дела. Откачали горемыку. Он потом сам ржал над этим. Верунчик мне плешь проела: «Вот и со мной что случись, ты так же хохотать будешь». Намедни опять вспоминала. Есть у неё после этого чувство юмора? Ни фига нет!
– Я её понимаю. Женщины любят всё на себя переводить. Но смешно очень! «Ещё пивка?» – Теперь им двоим было не успокоиться, и они самозабвенно гоготали на весь лес. Лиля тёрла кулачками глаза, размазывая по лицу невольно выступившие слёзы, утихала, но, столкнувшись с Олегом взглядом, опять прыскала от смеха.
– Ой, сейчас лопну! Хватит уже!
– Вот видишь! Что и требовалось доказать. А вчера меня Пашка удивил. Была у него сильная любовь лет двадцать назад. Два года с ней провстречался. Я уж думал, навсегда друга потерял, редко с ним видеться стали. Амалия.
Редкое по тем временам имя, да и сейчас нечасто встречается. Что-то ему вдруг в голову стукнуло, и соблазнился он другой, молдаванкой. Знойная такая… Чистая ведьма. Волосы длинные, как смоль чёрные, и глаза такие же, колдовские. Я Пашку как мог отговаривал, пытался от неё отвадить. Ни в какую! Приворожила его. Бросил Амалию и чуть было не женился с дуру. Когда опомнился, попытался вернуться, но Амалия не простила и вскоре замуж вышла и ребёнка родила. Это я с его слов знал.
После этого никого близко к себе не подпускал, менял женщин, но без привязанностей. И вот через одну общую знакомую раздобыл телефон Амалии. Она давно в Киеве проживает, с мужем развелась, двое детей. Не стал он ей писать, сразу позвонил и позвал к себе жить. Она с ходу согласилась. Теперь весь в ожиданиях, когда она дела все свои сделает, соберётся и приедет к нему. Видишь, как моя смерть всё перевернула. Любил он её, любил, иначе забыл бы давно. В голове держал и сожалел, видно, что потерял. А с другой стороны, столько лет прошло! Вдруг он не узнает её? Та, да не та. Ей тогда чуть больше двадцати было, сейчас уже взрослая женщина. Пашка последнее время по малолеткам больше ударял, говорил, что задница должна быть как орех. Орех, сама понимаешь, только у молодых бывает. Извини, пожалуйста, это я про Пашку.
– Видела я твой орех в «Европейской». Дураки вы, мужики!
– Не спорю! Мы бываем крайне нецелесообразны, не объяснимы, и нас легче обмануть. В большинстве своём мужчины – терпилы. Правят бал женщины, как это ни странно. Мужчина – голова, женщина – шея, за любым успехом мужчины стоит женщина и т. д. и т. п. Слава богу, не все женщины знают, что мы ведомые ослы. Я, кстати, был таким же. Тут уместнее сказать в прошедшем, не поправляй.
– Рассказывай, рассказывай! – оживилась Лиля, притормозила, и в глазах вспыхнули огоньки неподдельного любопытства. – Да ты просто кладезь! Эх, жаль, забуду! Может, диктофон включу? Такая важная информация! Но я в корне не согласна. По мне, так женщины ослицы, а мужской пол точно знает, чего хочет и, как правило, этого добивается.
– На диктофон меня записывать – что увидеть моё отражение в зеркале, – ухмыльнулся Олег. – Теперь ты знаешь, что есть и другая версия. Нет, конечно, бывают исключения. Я так… сгоряча. Всё же запомни мои слова, авось пригодятся.
– Мне не пригодятся!
Лиля размахнулась и подкинула ногой еловую шишку. Шишка отлетела далеко и, не успев приземлиться, оказалась в лапах вороны, вылетевшей из кустарника. Ворона немного полетала, сбросила к Лилиным ногам шишку и устремилась к тому же месту, откуда появилась. Вскоре среди листвы кустарника послышались шуршание и возня. Она на цыпочках подошла поближе и только было потянулась рукой раздвинуть ветки, как прямо на неё с карканьем вылетели уже две вороны, а не одна.
Отскочив назад, Лиля лихорадочно шарила глазами.
– Это те или другие?!
– Тебе виднее. Лично меня они не волнуют!
– А Агата?! – возмутилась Лиля. – Она тебя тоже не волнует?
– Вот скажи на милость, почему Агата должна меня волновать? Да что ты к ней прицепилась?! Так хорошо шли, болтали…
– Мы и сейчас хорошо идём! Только я люблю получать ответы на свои вопросы.
– Что я могу ответить?! В сотый раз, что Агата – это чёрная кошка, а вороны есть вороны, и единственное их отличие от других в том, что по какой-то причине им дано меня видеть?
– Всё! С тобой невозможно вести диалог!
– Минуточку, уважаемая Лилия Руслановна! Это как раз с вами проблемы. У меня она только одна, не зависящая от меня. Я имею в виду свою внезапную, ни с кем не согласованную смерть. И всё! Да, я сама прелесть! Не ем, не мусорю, не обижаюсь, не сплю, а значит, и не храплю во сне. – Сделав по-девичьи комичный реверанс, Олег закружился на месте и, набрав невероятную скорость, растворился в пространстве. «Он рядом, я просто не могу его видеть, слишком быстро вращается…»
– Оле-е-е-ег! – тихо позвала Лиля, потом ещё раз погромче и, наконец, во всю силу своих голосовых связок.
По лесу опять разнеслось эхо: «Оле-е-е-ег… Оле-е-е-ег… Оле-е-е-ег…» У эха был свой, человеческий, голос, глухой, протяжно-печальный и не имевший к ней никакого отношения. «Жуть! Средь бела дня!
Страшно!»
– Олежка, миленький, ну появись, пожалуйста! – взмолилась Лиля, и тут же перед её носом нарисовались его хитрые глазки, и от них в разные стороны разлетались лучики. Он обнимал её, не обнимая, гладил по волосам, не прикасаясь к ним. У Лили закружилась голова, тело наполнилось уже знакомой чувствительностью, а по лицу будто кто-то заводил пушистым пёрышком, отчего она неожиданно чихнула.
– Ой, щекотно! – Она тёрла лицо руками и задорно хохотала. – Стыдоба! Веду себя как маленькая девочка.
Не хватает заплести по бокам две косички. Ну что ты молчишь? Застыл и молчишь!
– Немного отвлёкся. Рисуем с сыном военный корабль.
Важный момент! Прорисовываем детали. Что ему вдруг пришла такая идея? Никогда рисованием не увлекался, а тут вдруг накрыло.
– И давно вы рисуете?
– Уже часа два.
– Два часа, и ты молчал?! – Лиля обиженно поджала губы.
– Откуда я знал, что так хорошо получится. Честно говоря, ни он, ни я такого результата не ожидали. Хоть и в карандаше рисунок, но, поверь, корабль как настоящий.
Олег расплылся в улыбке.
– Пострел собрался денег просить на холст и краски. Хочет записаться в школьный кружок по рисованию.
Бедный, сегодня заснуть не сможет, будет ему сниться его корабль, рассекающий угрюмые волны Атлантического океана.
– Почему Атлантического?
– Может, и Тихого. Но точно не Индийского. Он считает, там туго с волнами и он не такой суровый. Судит по отдыху на Мальдивских островах. А это обманчиво.
Мальдивы окружены рифами, а в открытом океане ещё те волны случаются.
– Мальди-и-и-и-ивы! Слово-то какое. Никогда не была и вряд ли побываю. Пришли! Осталось только спуститься с пригорка.
Впереди метрах в пятидесяти показалось Щучье озеро, обрамлённое по кругу елями, соснами вперемешку с березняком, черёмухой и ольхой. Воздух источал истому жаркого дня. Раздавались стрекотание, жужжание и другие звуки живой природы. Вся эта музыкальная какофония сливалась со звоном, который исходил от Олега, и складывалась в едва уловимую музыку, не лишённую композиции. Невыносимо тянуло в воду. Она так и манила долгожданной прохладой подводных течений.
– Как здорово мы вышли! Не ожидала, что сразу окажемся в безлюдном месте. Обычно эта дорога прямиком приводит к пляжу, где полным-полно народу.
– Дурак, почему я никогда не стремился сюда! Такое чудо под боком. Мама любит Щучку. Вера частенько с детьми наведывалась, когда в гости приезжали. Мне кажется, я раньше так не воспринимал красоту. Понимал, что красиво, но относился спокойно, без повышенной экзальтации. Как к чему-то само собой разумеющемуся. Я стал слишком сложно излагать свои мысли. Не находишь?
– Есть немного. В первый день ты был попроще, и у тебя изменился слог. Это я тебе как филолог говорю.
– Вот и я удивляюсь! Что это значит? Может, растёт одухотворённость? От меня ведь осталась одна душа, как я понимаю.
– Наверно, чего больше в человеке, то и берёт верх.
– Значит, я точно был хороший! – засмеялся Олег и плавно опустился на траву, перевернулся на живот и уставился на розовый цветущий клевер.
– Мы называли этот цветок «кашка». Он съедобный. Во всяком случае, мы его ели.
– И мы его так называли! Точно! Кашка! – радостно воскликнула Лиля и присела рядом.
– Вы варили из него суп… Понарошку… У тебя была ещё такая маленькая алюминиевая посудка.
– Да! Крошечная кастрюлька с крышечкой и сковородка из детского набора. Постой! А ты откуда знаешь?
– Пришло на ум. Само пришло.
– Я забыла, а ты помнишь. Час от часу не легче!
– Не мешай, я наслаждаюсь. Ты вроде хотела купаться.
Вот и иди.
– А ты обещал, что будем мечтать!
Лиля вскочила и пошла искать хороший спуск в воду, где можно надёжно спрятаться от Олега хотя бы теоретически. «Зачем я трачу драгоценное время на постоянные пререкания, вместо того чтобы растягивать каждую минуту, проведённую с ним! Я злюсь и выпендриваюсь оттого, что твёрдо знаю: нам никогда не быть вместе.
Всё от беспомощности что-либо изменить… Раздражение растёт на глазах, и оно направлено не на Олега, а на обстоятельства, сыгравшие со мной злую шутку. Это как голодному вместо куска хлеба бросить камень! Ещё говорят, Бог добр и справедлив! В чём Его справедливость?
В том, что послал мне Олега и с самой первой секунды отнял?! Олег может совершать тысячу чудес, знать всё на свете… Одно ему неподвластно – остаться со мной».