– Что случилось? – спрашиваю я, стараясь говорить ровным голосом.
– Он пошел купить что-нибудь к ужину, и его сбил пьяный водитель, – отвечает мама, вытирая глаза рукавом.
– Его сбили? Он тоже был пьян?
– Нет! Не был! – восклицает она с таким ужасом, будто это совершенно немыслимое предположение.
Затем подробно описывает, как все произошло, и я понимаю, что, судя по месту аварии, домой он шел с трассы. Поблизости от того перекрестка нет никаких продуктовых магазинов.
– Можешь зайти в палату и немного поговорить с ним. Доктор скоро выйдет.
– Поговорить с ним? Итан сказал, что он без сознания. И, кстати, где Итан?
– Он был без сознания, но уже очнулся. А твой брат, кажется, где-то на Среднем Западе. С чего ты решил, что он приедет?
Я задушу Итана, когда с ним увижусь.
– Мама, я не хочу с ним разговаривать. Я вообще не хочу здесь находиться.
Она вздыхает и садится, жестом предлагая мне сделать то же самое. В помещении больше никого нет, но и сейчас присутствие незнакомых людей мне совершенно ни к чему.
– Расс, пора уже справиться с этим затянувшимся подростковым бунтарством. Прямо не знаю, что с тобой делать. Ты уже взрослый, но ты часть нашей семьи, нравится тебе или нет. Пора уже ставить нас на первое место.
Я не понимаю, что шум исходит от меня, пока стул не начинает трястись от моего безудержного смеха. В этой ситуации нет ничего смешного и никогда не было, но я не могу остановиться, пока не начинаю задыхаться.
– А вы никогда, никогда не ставили меня на первое место.
– Как ты можешь так говорить, Расс? Разве ты когда-нибудь оставался без ужина? Без одежды? А бензин, чтобы отвезти тебя в школу? А тренировки по хоккею? А крыша над головой? – Она смотрит на меня увлажнившимися глазами, ожидая ответа. – Думаешь, я выходила на подработки ради забавы? Расс, твой папа болен. Нельзя отворачиваться от людей только потому, что они не идеальны.
– Ты ему потакаешь. Каждый раз, когда ничего не делаешь, ты только все ухудшаешь. Ни в какой магазин продуктов он не ходил, верно? Ты знаешь, что, если бы он туда пошел, нас бы здесь не было.
– Ты не можешь утверждать, будто знаешь, что это значит, или чего мне стоит сохранять брак. – Мама вытирает руки о юбку. – Когда так сильно любишь человека, готов отдать жизнь, чтобы сделать его лучше. Но, Расс, я не думаю, что больница – подходящее место для такого разговора. Давай поговорим об этом дома.
– Я не пойду домой. И вообще не хочу об этом разговаривать. И не хочу здесь находиться.
Мама никогда еще не говорила так откровенно о проблемах отца. Я чувствую в ее словах боль, хотя она спокойна. Но мою боль это не отменяет. В голове идет борьба, в которую больше никто не может вмешаться, которую никто не понимает и в которой не может быть победителя. Умом я понимаю, что это болезнь. Болезнь, которая овладевает им, и у него никогда не было шансов ее одолеть. Все ставки против него, как ни иронично это звучит, когда речь идет об игровой зависимости. Я могу это сказать, я могу понять, серьезно, могу, но чертова боль от этого никуда не девается.
– Тогда почему ты приехал, милый? Если не хочешь говорить о том, что происходит в семье, зачем приехал?
Я мог рассказать ей, что Итан солгал, чтобы заманить меня сюда. Мог объяснить, что мне физически противна мысль о том, что он мог заявиться в «Медовые акры» и устроить сцену перед моими новыми друзьями. Что Аврора посмотрит на меня с жалостью, когда поймет, что если для ее отца приоритет – бизнес стоимостью миллиарды долларов, то для моего – гонки совершенно иного рода.
– Я не хотел оставлять тебя одну, но ехал четыре часа не затем, чтобы спорить, – говорю, потирая виски.
Мама берет мою руку в свои.
– Я бы не вышла за него, если бы он был плохим. Не бывает так, что человек однажды проснулся и решил стать зависимым от чего-то. Люди не делают сознательно выборов, которые причиняют боль близким.
Все тело ноет от адреналина из-за пребывания здесь. Я измотан. Все чувства, каждая обида вылезли на поверхность, как открытая рана.
– Ты знала, что он просит у меня деньги?
Мама не успевает открыть рот, как я уже знаю ответ: нет. Иронично, что у нее в отличие от папы всегда все написано на лице.
– А когда я ему не даю, он говорит, что я неудачник и что я ему не сын.
Ее глаза сразу наполняются слезами, но она не позволяет им пролиться.
– Мне так жаль, Расс.
– Он заставляет меня чувствовать себя так, будто я не заслуживаю ничего хорошего в жизни. – Я такого никогда раньше не говорил, и слова практически пробивают себе путь: – Будто я никогда и никому не буду нужен, потому что даже собственный отец предпочитает мне покер.
– Он говорил это спьяну, от отчаяния. Он очень тебя любит. Мы оба тебя очень любим.
Я знаю, мама хотела смягчить неприглядные факты, но на самом деле она просто придумывает для отца новые оправдания, сама того не понимая.
– Я не умею так притворяться, как ты, мама. Мне не следовало приезжать. Прости.
– Расскажи папе о своих чувствах.
– Что?
Мама встает, отряхивается и поправляет волосы, готовясь выйти и сделать вид, что все не так уж плохо.
– Ты думаешь, он никогда не исправится, да? Не хочешь иметь ничего общего с ним, с нами, – ее голос надламывается. – Так пойди и скажи ему, что ты чувствуешь. Чего тебе терять?
Я как в тумане медленно иду к папиной палате. Я еще никогда не разговаривал так откровенно с мамой, да и вообще ни с кем.
Как только подхожу к палате, из нее выходит доктор.
– Родственник?
– Сын.
– Вашему отцу очень повезло, – говорит он, похлопав меня по спине.
Повезло.
Папа ничего не говорит, когда я сажусь возле кровати. Аппараты, к которым он подключен, ритмично пикают, давая мне знать, что где-то там есть сердце.
Тишина оглушает, наводя на мысли об Авроре и о том, что она не выносит молчания. Она заполнила бы тишину какими-нибудь глупостями и покраснела бы, а я смотрел бы на нее, впитывая каждый луч ее сияния. И зачем я ответил на звонок Итана? Играл бы сейчас в тетербол, или футбол, или еще во что-то. Да во что угодно, лишь бы не быть здесь.
– Не похоже, что у тебя есть что сказать, – хрипло произносит папа.
Выглядит он хреново – в синяках и царапинах, опутанный проводами.
Я много что могу сказать. Выразить все, что когда-либо думал о себе плохого. Рассказать обо всех рисках, на которые не шел, потому что боялся. О всех разговорах, которые обрывал, чтобы люди не увидели меня настоящего. Обо всех отношениях, которые не поддержал, потому что не хотел все запороть и подвести кого-то.
– Ты разбил нашу семью, и я не знаю, как нам это исправить.
Он долго ничего не говорит. Человек, которого я знаю как озлобленного и сердитого, в резком больничном освещении кажется таким маленьким.
– Знаю.
– Очень долго я надеялся, что папа, которого я любил, был где-то здесь, запертый, но здесь. Больше я так не думаю. Ты не тот человек, который учил меня кататься на коньках или ездить на велосипеде. Я не знаю тебя.
– Знаю.
– Я боюсь иметь то, что хочу, боюсь все испортить. Потому что ты заставил меня считать себя неудачником – и я ненавижу тебя за это. Ненавижу за то, что ты одновременно везде и нигде.
– Я понимаю.
– Ты как сорняк. В моей жизни нет ни одного аспекта, куда бы ты не проник и не изгадил. Я даже лето не могу провести спокойно без того, чтобы ты его не испортил. Не хочу с тобой разговаривать. Я больше не читаю твои сообщения, но ты постоянно у меня в голове.
Я говорю торопливо и яростно, но каждое слово выстрадано, и я злюсь на себя, что так долго их сдерживал. С каждым слогом узел в груди ослабевает, а груз, который тяготил меня долгие годы, становится легче.
– Ты заслуживаешь лучшего, сынок.
Он кажется таким слабым в постели, слушая, как я изливаю душу.
– Да, заслуживаю. И мама тоже. Разберись со своим дерьмом.
Я встаю и ухожу, и папа не окликает меня. Мое тело действует на автопилоте, включается мышечная память, чтобы увести меня от него как можно дальше. Пусть Итан говорит, что я зарываю голову в песок, но сейчас я говорил с папой честнее, чем кто-либо за долгие годы. Наша семья разбита, и замазывание трещин никому не поможет.
Я не осознаю, что происходит и где я, пока мой грузовик не останавливается перед домом на Мейпл-авеню. Знакомое место сразу успокаивает, и я решаю немного передохнуть и поразмыслить перед тем, как отправиться в лагерь.
Дверь не заперта, и я открываю ее, никак не ожидая увидеть голую задницу Генри, который жарит кого-то на диване в гостиной.
Глава 16Расс
Передняя дверь открывается, и появляется на сей раз полностью одетый Генри. Я отхожу от грузовика и, избегая смотреть другу в глаза, направляюсь в дом.
Голую задницу соседа я уже видел: это в порядке вещей, когда вы играете в одной хоккейной команде. Раздевалки, общие номера в отелях – так что ничего нового.
Но сейчас ситуация была новой.
– Прости, чувак. – Я падаю в кресло-мешок, а не на диван – никогда больше на него не сяду. – Надо было сообщить тебе заранее. Не думал, что ты здесь. Твоя гостья в порядке? Я ее не видел, если ей так будет легче.
– Зачем извиняться, если ты приехал к себе домой? – Генри берет нам по бутылке воды из холодильника. – Она в порядке, только немного смутилась. Решила сходить в душ, и я нашел для нее увлажняющую маску, чтобы расслабилась. Проведаю ее после того, как ты расскажешь, каким ветром тебя занесло в Мейпл-Хиллс.
– Семейные проблемы. Я только сегодня приехал, потому не написал. Хочу принять душ и потом вернусь в лагерь.
– Тебе нельзя сегодня садиться за руль. Это слишком много для одного дня. Оставайся переночевать, поедешь завтра утром. Не хочешь поделиться семейными проблемами?
Качаю головой, проводя рукой по волосам. Теперь, когда адреналин схлынул, я понимаю, что чертовски устал.