конца света. Случался и такой казус, что сходились вместе бывшая жена с бывшим мужем.
Кривая преступности слегка прыгнула. Де юре на 20 процентов, де факто – на все 200. Крали воду и ее производные. Легкомысленные девушки, из хуторянок, соблазнялись за 0,75 л кока-колы лишиться невинности: все равно ведь сгорят от жажды. Да и интересно.
Алексей Степанович, водоискатель с рассеченной надвое лозой, бродил угрюмый. Приходил, ложился у себя в комнате ничком и то ли спал, то ли думал. Не поймешь. Шептал что-то. Колдовал.
Однажды он приплелся избитый. Губу рассекли, кровь облизывает. Фингал под глазом. За бок держится.
Ольга всполошилась: «За что?»
Очкарик улыбнулся, виновато, болезненно: «За мужа вашего!»
Оказывается, приехали в станицу приезжие «разработчики человеческого материала». Так они себя именовали. Им кто-то велел отомстить гражданину Козлову Сергею Андреевичу. Так они вначале отмутузили квартиранта как следует: «Будешь знать, козел, как наживаться на лотосах. Куда деньги сховал?» А потом поняли – не с тем разбирались. «Где тот?» – «В тюрьме». – «В какой тюрьме?» – «Шут знает».
От Сергея – ни слуху. Следователь тот, что допрашивал, уехал из станицы. Он был сыном экономиста одного из сельхозпредприятий. И – народ точно врал – геем под кличкой Адонис-Бром.
Встретила Ольга Владимировна и агронома Вервикишко. На улице, в толпе. Оттянула к газетному киоску.
– Давал, давал я, Ольга Ивановна, свидетельские показания. Вас пожалел, ведь вы первая на муженька настрочили. Но вы не печальтесь. Где он теперь? Знаю точно. Тшшш. В сталинских… тшшш… лагерях.
– А что, разве есть такие? Сталина-то давно того… Закопали.
– Тшшш. Закопали. А лагеря остались, разве же можно без них? Народ совсем сбесится. Десять лет твоему дали без права переписки. Так что не пиши. Лишняя волокита. Некому писать. Дак ты не переживай. Вон у тебя постоялец, мужчина в авторитете. На нем зарабатывать можно бешеные деньги. Лозоходцы – золотые люди. Сунешь ему под нос фотку преступника, айн-цвай, подведет, покажет. И ворованные вещи в один момент разыскивает. Он и изменников чует. Поэтому грустный такой. Замечала? Ладно, лозоходец – глиста в обмотках. Я вот перед тобой как конь перед стрелой. Может, и у нас что-нить выйдет. Зашла бы как-нибудь, водички вволю напьемся. У меня и пепси, и ситро, и старинный напиток «Буратино». Квас есть, три двухлитровых бутыля. Запас-ссс-ся на случай тяжелых времен. Цени. Ну, да не качай ты головой, пригожусь еще. Времена наступили как раз оные.
И он, агроном Вервикишко, сообщил «сакраментальную» (по его выражению) новость. Станицу обносят колючей проволокой и роют экскаваторами рвы. Будем жить по 131 Закону. На самообеспечении. Нас изолируют. На запоре мы. И зашептал Вервикишко горячо:
– Они там, наверху, думают, что наша водоросль – вещь заразная, что росточек ее расползется и обернет весь люд, как капустный лист рисовую начинку. Голубцы мы или глупцы – бис знае. Обернет всех. Новороссийск. Краснодар. Москву. Для нашей пользы изолируют. Карантин. Но снабжать водой и пищей обязались. Самым необходимым. Не на полном самообеспечении…. Их-хе-хе. И экскаваторы-то не справляются. Поцелуйко обещал объявить субботник, чтобы, значит, с лопатами пришли. С вострыми. Так ты забегай, Оленька. Попить захочешь и забегай. Не съем я тебя. А про муженька забудь, статья у него – палкой не докинешь.
Лицо у Вервикишко стало обыкновенным, сухим, как у докладчика. Деловым тоном он проговорил:
– Ты, Ольга Владимировна, у старожилов поспрашивай, что это за лотосы такие. Разузнаешь, может, тогда и Козлова твоего выпустят. Я-то ведь агроном-рисовод, да по металлу еще. Узкая специализация. Знаю одного такого типа, дюже молоденький, правда – приставать будет. Чилим его фамилия. Леон. Что в переводе с латыни – лев.
– Француз, что ли?
– Коренной казацура.
Она почти убегала от Вервикишко. И в голове у нее трепыхались цифры. Скорый шаг. Почему, почему? Закон 131. А речка у них, а речка под номером 313. Бочоночки цифр. Как в лото. Они хрустели под ногами. Первый морозец подбирался к станице. Мороз. Но ведь это снег. Вода! Помощь Божья. Хотя на Кубани зима капризна, может явиться после Нового года. 131–313. А 113 – номер их дома. Набережная 113. «Цифра 13, – говорил муж, – есть число конопли». «БК-313». «БК» – что за аббревиатура? Беломор-канал?
Откуда он это знал, бедный Сереженька? Знал. Молчал.
Морозища бы, морозища! Десять градусов с минусом.
Агроном Вервикишко сказал, что живет Леон Иванович Чилим на улице Зеленой. Уж не рядом ли с тем особняком?
В эту сторону она хаживала, и именно в особняк с дорическими колоннами.
«Чилим-чилим, – чирикало в ее голове. И мелькало: – 131–113 – 313. Зеленая, 132. Так и есть. Чилим-чилим».
Желтая кнопка звонка на воротах, как в мишени – яблочко:
– Чилим-чилим.
На звонок выпорхнула птичка – легкая старушка в белом платке. Она по-воробьиному попрыгала возле Ольги, явно не находя место для поклева. Покосилась и оглушила:
– Любовница?
– Мне бы Леона Ивановича.
– Я и говорю. Спит он.
Ольга отпятилась.
– Погоди, толкну. Только не приставай. Ишь, глаза-то подвела.
И птичка показала Ольге маленький, крепко сжатый кулак.
Леон и в самом деле лев. Маленький, сухой, кудлатый, весь в каких-то пушистых перьях. И не заспанный. Из-под его сталинской, защитного цвета фуражки сияли синие, умытые глаза.
В чем-то спятившая от ревности пичуга была права. Ходок.
Сейчас бы сказали: старый мачо.
– Чилим?
– Чилим. Вы не журналистка?
– Нет, я так себе.
– Так и называть?
– Называйте.
– Зачем пришли, Так-Себе? Что-то японское.
Ей понравилось новое имя.
Маленький, сухой, кудлатый Леон Иванович Чилим вызывал симпатию.
Пока она думала, Чилим объяснил:
– Леоном меня дедуля окрестил. Он участник боев, в Париже побывал с генералом от кавалерии Платовым. С историей вся моя семья связана.
Не давая продолжить, Ольга тут же выложила Леону Ивановичу суть вопроса.
В тесную комнатку, заваленную пухлыми журналами «Вокруг света» и желтыми газетными листами, заглянула воробьиха.
– Сидите?
– Сидим! – по-солдатски гаркнул старик, выпрямив спину. И утих.
– А моя фамилия вам, очаровательная Так-Себе, ничего не говорит?
– Птичья какая-то…
Он пожевал сухие губы:
– Да вы прозорливица, милейшая Так-Себе.
Он откинулся на спинку вытертого долгим сиденьем и годами стула:
– Между тем я сам являюсь ответом на ваши вопросы.
Он лукаво блеснул глазами.
– Здесь, вот на этом месте ставка была.
Он покосился на окно.
– Ставка татарского сераскира Аслан-Гирея. Здесь как раз он и с Суворовым советовался, с Александром Васильевичем.
Ольге показалось, что Суворов для Чилима был другом и ровесником.
– Ну, да ближе к делу. А еще раньше здесь генуэзцы жительствовали, огромный невольничий рынок. Здесь рабами и торговали, и на местных работах использовали. Так вот – часть гнали к Понту Эвксинскому, Черному морю. Часть рабов здесь болота осушали. Чем, спросите? Прежде всего водяным орехом. Эх-хе-хе! Слезами наша кубанская земля полита, вот поэтому и почва соленая, урожайная. И тогда была полита, и сейчас… Так вот, этот водяной орех ко дну болота цеплялся, пил воду, осушая почву, и давал вкусные плоды. Мой дальний предок, думаю, вольным был. Может, он из якутов, видишь, скулы у меня какие?
– Сидите? – скрипнула дверь.
– Лежим! – внезапно осерчал Леон Иванович. – На чем я остановился?
– На скулах.
– Да! Ну вот, поставили того якута, пращура моего, надсмотрщиком. Рабы на бидарках с граблями, а он – с пергаментом, черточки ставит. Одна цыбарка ореха, другая. И слышно все время. Что слышно, прекрасная Так-Себе? Верблюжьи караваны с орехом шли. В Золотую Орду, в… Везде шли.
Ольга пожала плечами.
– Слышно: чилим-чилим, чилим-чилим. Орех тот водяной, на их языке, – чилим. Догадка ваша верная, птички над ним чирикали, больно орех сладкий. И знаете, питательный… Тут, по всей видимости, и собака зарыта. Кто-то на речке чилим высадил. Его до прихода советской власти было до чертовой матери, всюду. Да и потом, при Хруще, при Брежневе оставалось кое-что. Пришли демократы, завезли другой урюк: маракую. А есть люди – старое помнят. В сундуках кое-что осталось. Вот и кинули в речку горстки две орехов. Их в народе чертовым орехом кличут, рожки у плодов-то. А начальство пронюхало… У власти нос особенный. Вы, думаете, почему Потап наш постоянно в Швейцарии, в Цюрихе обретается? Ответ прост. Конечно, не новую революцию готовит. Сделки заключает. На орех. На чилим. Это ведь какая кормовая база! И людей, и скот весь до канцура прокормить можно. И гораздо вкуснее генетически измененной сои. И молоко из него можно, и масло, все. Любую бяку. Даже горючее для машин.
Леон Иванович мелко задрожал, как юнец-девственник. Ольга поняла, что не воробьиха немного того, а он, он – потомок то ли татарского сераскира Аслана-Гирея, то ли якута Чилима.
Она соскользнула с венского стула и чуть было не жахнула дверью по лбу ревнивице в батистовом платке.
11
Лозоходца жаль. Весь он сам давно высох. Будто та самая лоза, лотос этот, по воздуху высасывал из него соки. Алексей Степанович, Алексей Чижов – не ест, не пьет и уже графики свои не чертит. Видно, что-то ему грозит! Может быть, та же тюряга. Не найдешь воду – замуруют. Ольга приготовила яичницу из шести яиц. И позвала Алексея к столу. Алексей вяло поднялся со своей постели и шагнул в кухню. Молодой человек. Ему еще и тридцати не было, а увял. Да вот избили еще. Ольга чувствовала вину. За это избиение.
– Алексей, Алексей Степанович, берите вилку, хлеб, кетчуп вот «Есаульский», ешьте.
Он нехотя потыкал вилкой.
– Что-то вас гнетет. Может, водки?
Лозоходец кивнул. Раньше он всюду ходил с дрючком. Сейчас оставил эту палку в своей комнате.