Что это радио заладило одно и то же: «Арлекино, Арлекино, есть одна награда – смех». Испорченная пластинка, лента Мебиуса. Жизнь по кругу, а не по спирали. Дуля дедушке Марксу.
Подбирая эти странные слова, она легко уснула, чувствуя, что ее что-то колышет, что плывет она по каким-то волнам. Как в детстве – на автомобильной камере.12
Утром радио сообщило невероятную новость. Она касалась их бедной станицы. Краевые власти не оставили ее без внимания. МЧС совместно с американской благотворительной компанией «Последняя пуля» делали облет станицы на двух вертолетах. С грузового спустили на парашютах пиво и пепси-колу. Жвачку, чипсы. Питья на три дня. С легкого вертолета жителей станицы снимали в реалити-шоу, чтобы показать, как народ душится за глотком пива «Очаков-М». Одновременно – реклама. Техника сейчас такая, что кругом всё видит.
Ложь пересыпалась правдой.
Радио сообщило, что станицу замуровали полностью. Поставили солдат. Турки по периметру стали сеять озимый лук. У станицы теперь четверной заслон. Колючая проволока. Ров. Солдаты. Турки. Еще обещают подослать казаков. Из Элисты.
И облет этот вертолетный кое-что прояснил. Может, наши умы докопаются. Оказалось, что зеленое, покрывающее уже и дороги, чудовище напоминает сверху американские ассигнации. Доллары с портретами президентов. Американский червонец – Гамильтон, двадцатник – Джексон, пятьдесят долларов – Грант, сто – патлатый Франклин. Все соответствует. Умы докопаются. Умы думают уже, что это происки НЛО. Энэлошники адаптируются к земным системам ценностей. НЛО. Ответ ясный.
Это заключение сделал ведущий программы Иван Соловьев.
А муженек ее здесь ни при чем. И селекционеры из фээсбэ ни при чем. Делишки были такие, «швах» – как немцы выражаются. Но странно, Оля Козлова не очень-то переживала радиосообщение.
Она открыла стальной шкаф-сейф. Когда-то Оля помогала набивать мужу патроны, разную дробь. В том числе и волчью. Она пощелкала курками «вертикалки». Все отлично. Как по маслу. И патроны имелись, разные. В том числе и картечью заряженные.
Муж все делал на всякий случай, вот даже компот из кизила по его приказу хранила. Для предполагаемого в будущем геморроя. Хмм. Для кого же картечь? «Звенел булат, картечь визжала». Она поймала себя на том, что выздоравливает, что она избавилась от чумных эманаций, которые внесла в ее жизнь дикая поза лотоса. Речной монстр. Гибрид лотоса и глицинии. Посылка от энкавэдэ или энэло. Ее номер дома 113. Цифровая связь. Код. Значит, именно она с водоискателем, милым ботаником Алексеем должна найти подземный источник.
Из кухни не прекращалась информация. Пропала Анна К., юннатка из средней школы № 5. Эпидемическая ситуация под контролем. Количество суицидов в отдельно взятом районе в норме.
– Й-й-ех! – Криком индейцев она разбудила постояльца. Тот, увидев ружье, совершенно потерялся. Но радостное Ольгино лицо, пионерское, скажем так, его даже развеселило.
Выключили радио. На столе появилась тетрадь в коленкоровом переплете. В ее клеточках стали возникать буквы и цифры. Чертежи. Синим фломастером. Красным. Вот тут забор. Тут лестница. А здесь надо идти под фонтан. Лаз. Зеленый цвет. Это комната прислуги, садовника. Здесь когда-то охранник служил.
– Откуда ты это все знаешь?.. Как будто была там.
– Была. Я их дочку Настю по русскому натаскивала. Приставки, корни, флексии, суффиксы. Платили. Но жадные – жуть. Платили копейки.
Начертив жирную красную линию от ворот к лазу, Ольга откинулась на спинку стула, закрыла глаза и живо представила тот день, когда боров Вороной в отсутствии жены и дочери угощал ее греческим коньяком «Метакса»… Не приставал, нет. Она лишь облизывала рюмку. Он опрокидывал одну за другой, заглатывая маслины сразу по три штуки. И с косточками.
– Полезно, – объяснил Константин Михайлович, когда был не очень пьян.
Она порывалась уйти.
– Погоди, ты же русский преподаешь?! Я вот только русскому человеку покаяться и могу… Лицо у тебя чистое. Это… Сейчас все в церковь бегут, грехи замаливать. А я это… Не умею. Не хочу, Ольга Владимировна. Ну, по маленькой еще. Масть пошла. Каюсь – грешен. Торговал, и дустом торговал, и этим, как его, едрена вошь… Ну, чем вьетнамцев-то травили. Направо, налево. Им даже виноградную лозу опрыскивали. И этот, как его, Потап был у меня в подручных. Сейчас он из Швеции, тьфу, Швейцарии не вылазит, зараза. А я здесь – кайся, греши.
– Константин Михайлович, я пойду.
– Погодь. Я вот тебе плачу мало. На бумажку.
И он протянул долларовую купюру.
– Демократия, гласность, черт-те че еще орут. Экология. Онкология… А тогда надо было это, как его… Лаосу, Вьетнаму, Кампучии. Миллион тонн кубанского риса. Трусы, едрена вошь, шили с символикой. Каюсь – налево гнал, машину, другую. Тракторные тележки, прицепы. И мешками во дворы тащили. Себе на саркому. Лонтрим, клоперамид, ронстар. Дак кто ж тогда ведал?! Пчелы – те ведали, они сразу коньки откидывали. Я вот вчера в детдом пять тыщ перевел. Чуешь, Ольга Владимировна… Они же, детки-то, жертвы. А тогда партбилет могли запросто отобрать… Отберут – амбец. На склад, мешки с дустом тетешкать.
Наконец Вороной отпустил руку репетиторши…
Лозоходец Алексей Чиж тряхнул головой и потер переносицу.
Ольге показалось, что он прочитал все то, что она вспомнила.
– Ты знаешь, Оль, если мы не найдем, то все погибнет. Слух циркулирует. Врут, а вдруг – правда? Мол, если в ближайшее время монстр не сдохнет, то придется… Порошок сыпать, гербицид. Как во Вьетнаме, короче. Этот гербицид орандж эйдж называется. Сорок шесть килограммов его на Вьетнам высыпали, и миллион гектаров почвы на веки вечные – аминь. Там людям жить нельзя. Белокровие, рак. Кстати, соседа – рябого президента – им траванули, малой дозой. Орандж эйдж, оранжевая штукенция.
– А люди? Мы с тобой?
– Что люди?.. Ведь если гангрена началась, то часть здоровой ноги пилят. Демократия-то у нас – дама прагматичная.
– Прочь, прочь, прочь дурные мысли. Откроем последнюю банку кизилового компота, чтобы обмыть замысел. Отсыпайся, Алексей, и не ходи ни в какую администрацию. Позвонят, я скажу: заболел, слег.
И ведь действительно позвонили. Вкрадчивый женский голосок:
– Слег? Но только вы это, вы нас сразу информируйте, если что… если что не так. Мы вам премию к Новому году выпишем, отходы скоту, птицам.
Они что там, на Луне? Какие отходы, когда станица вырезала всю свою живность?! Яблоки перемолотила на сок. Капусту тоже выжала. Айву. Чем больше пьешь, тем больше хочется. В магазинах одна водка. Но они и Алексея, и ее тоже держат. На веревочке Алексей Чиж у них, на стальном тросике. Она заглянула в комнату постояльца. Интимная связь с ним никак не повлияла на ее чувства. Спит, совсем ребенок. Очки на тумбочке. Без очков его лицо совсем беззащитное. И тут ее мягко тронуло. Материнская жалость. Но ведь она моложе Алексея!
Чтобы дальше не мучить себя вопросами, она зашла в зал и сняла с нижней полки шкафа том Ожегова. Ожегов смотрел на нее строго, но достаточно приветливо: «Держать хвост пистолетом!»
УЛИЦА ЗЕЛЕНАЯ, ДОМ 133! Бог мой, опять игра цифр.
Алексей Чиж торопливо шагал рядом. С палкой через плечо, как пастух с дубиной.
– Алеш, ты какую-нибудь песню знаешь?
– Нее-е! Медведь на ухо. Обычно если отнимают зрение, слух дают. Бог дает. Ко мне это не имеет отношения. Я и песни на уроках не учил. Училка рукой махнула. Помню только чего-то такое: «Товарищ, я вахту не в силах стоять, – сказал кочегар кочегару». А вот танцую я хорошо. Ритм чую.
– Ты танцуешь?.. И что же танцуешь? Вальс? Танго?
– И вальс, и танго.
– Нет, танцевать мы будем потом. А сейчас бы спеть. Кроме своих кочегаров, еще чего-нибудь знаешь?
– Знаю. Речитатив «Четыре татарина».
– Как это?
– А вот.
И он запел надтреснутым голоском, абсолютно перевирая мелодию:
– Четыре татарина, четыре татарина, четыре татарина и один француз.
Она выправляла песню. Тихонько. Улица безлюдная. Их никто не слышал: «Четыре татарина, четыре татарина».
– О чем песня?
– А не о чем. Песня и должна быть не о чем. Это тебе не «Евгений Онегин».
– Алеш, а ты всегда хотел быть лозоходцем?
– Да нет. Я поэт.
– Специальности родственные. Где же твои стихи?
– Не печатают, говорят, сырые. Конечно, будут сырые, я ведь с водой связан.
ЗЕЛЕНАЯ, 133.
– Вот! Забор-то – не дотянешься. Но вот для нас специально этих железных прутиков наварили. Приварили. Тэкс.
Ольга развернула свое лассо. Размахнулась петлей. Шу-рух! С первого раза не получилось. Хорошо хоть не перекинула забор. И – раз. Вот оно, зацепило. Теперь надо лестничку зацепить. Как оно по-казачьи, Алеш? Дробныца?
Алексей озирался по сторонам.
– Ты не боись! Собак потравили, а люди в своих конурах. Последние соки друг из друга выжимают. Темно ведь, если б не луна. Давай вначале ты лезь, а я подстрахую.
Алексею она выдала «рабочую» обувь – мужнины кроссовки. Ловко, ловко он забрался. Кузнечик. А она его еще ботаником считает. Атлет!
Господи! Во дворе кто-то скулит. Дом бывшего директора «Райсельхозхимии». Крепость! Он вывозить «хату» не захотел. Зачем? У этого Вороного – дача на побережье рядом с исторической дачей брата Владимира Галактионовича Короленко. У Галактионыча – моська, у Вороного – слон. Видела – на фотке.
«Эй, ты, чего задумалась?» – сказала она себе и так же, царапая носы китайских кед зеленью забора, преодолела препятствие. Двор сейчас показался более широким, чем тогда, когда она репетиторствовала. Ах, где та девочка? Утекла из дому. Села на иглу.
Водоискатель Алеша раскачивался рядом со своей лозой. Он ведь и ее как-то перебросил.
У этого двора был второй двор, внутренней, с клумбами. И его надо было непременно пройти, потому как по-другому не проникнешь в сад-огород.
Алексей застыл, приник к палке.
И вдруг в лунном свете она увидела улыбку. Это на его лице сияло счастье. Образовался даже нимб, аура.