– Журчит! – вздохнул владелец лозы Чиж. – Но тихо. Где-то здесь.
Да, надо было пробираться в сад. Зачем они брали ружье? Все плечо оттянуло. И чуть по башке не двинуло, когда перепрыгивала. Что за вой такой? Тихий, надрывный. И она шагнула в новую калитку. К сторожке. Из нее пробивался свет. Свет не только пробивался – он хлынул. И чуть с ног не сбил Алексея и Ольгу. В свете этом громоздилась фигура в камуфляже. Охранник.
– Эй, вы, стоять! – Ольге показалось, что охранник был пьян.
– Стоять, я сказал, счас пса спущу. Байрон!.. Зять!
Пес, дикая собака Баскервилей, сиял ртутным светом и зло, со свистом, дышал. Пес из преисподни. Он вот-вот должен был прыгнуть и вгрызться в горло. Ольгино. Алексея. Псу без разницы.
И руки сами вскинули ружье, пальцы сами спустили курок. И все тело его зазвенело. Через рухнувшего пса она кинулась к охраннику и ткнула его со всего маху прикладом. Он все же был мертвецки пьян. Не смог удержать напор и тоже повалился рядом с Байроном. Опять руки, самостоятельно, без включения головы, дергали бельевую веревку, связывая солдата– «аллигатора». Он отфыркивался: «Понежнее, дура!» «За дуру ответишь». Она уперлась в тугой бок ногой, чтобы завязать крепко. Обшарили охранника вместе с Алексеем. Его пятнистая спецовка – ксерооттиск Горынычевой шкуры.
– Как звать-то тебя?
– Витей.
– Пистолет?
– Газовый.
– Лежи смирно, а то придется пустить в ход.
– Угу.
Витя трезвел.
Гектар сада, а то и больше. Площадь – ого-го!.. Посох Алексея Степановича Чижа трепетал. Тут автономно от монстра залегала вода. Посох звенел.
– Слышишь, Оль, слышишь?! Вода!
Белые кроссовки лозоходца и поэта подпрыгивали в темном воздухе. Как мячики. Он танцевал. Он прилично выдавал русского трепака.
У Вити они нашли ключи от ворот. Витю этого, связанного по рукам и ногам, затискали в ночлежку. Завтра освободят. Кроме пистолета и ключей они отобрали у охранника сотовый телефон.
Витя оказался на редкость сговорчивым. Протрезвев, он сказал, что и сам хотел дать деру, что жрать уже нечего, а босс все орет: «Терпи, скоро вернемся на бэтээре!»
– Может, вы меня развяжете?!
– Скажи, Витек, а че собаку Байроном назвали?
– Хозяин сказывал: поэт был такой, чи в Англии, чи у немцев. Хромой… Вот, значит, и кобелек-то наш с хромотцой был. Развяжите, а?
– Не-е, Витек, я мужчинам не верю. Ветреные они существа, прямо как женщины.
Вышли, скрипнув тяжелыми железными воротами. Чиж задел своим дрючком за объектив камеры слежения. Все равно камера не работала. Аккумуляторы сели. Или тот же Витек ее уделал.
Дон-Кихот с копьем – Чиж.
Санчо Панса с корзинкой, в ней веревки, пассатижи. Это – Оля.
– Классный у тебя батожок, Степаныч.
– Да уж! Таким примерно библейский Моисей воду из скалы высекал.
– Чего грустишь, Алеш? Одолели мы зеленую чуму! Горыныча объегорили.
– Вроде того. Одолели!
– Тогда запевай!
– Четыре татарина, четыре татарина, четыре татарина, и-эх, один француз.
Враз остановились и оглядели друг друга. А что делать? Что делать с найденным пластом?..
– Глубоко пласт?
– Рядом, метра два-три. Завтра в администрацию пойду? – робко предложил Чиж. И тут же перебил сам себя: – А им это надо? Они на безводье дивиденды себе собирают. Пожарники водой торгуют. А они – недвижимостью. Вон сколько ее осталось. Не все растащили! Сдается мне, что они сами этого монстра подкармливают. Пусть всю страну сожрет эта пидораска, а деньги-то – в швейцарских банках останутся. Хранилища этих денег – в самом ядре Земли. Туда никакая змеюка не пролезет. Нет, им говорить нельзя. Они живо в кутузку пихнут и тебя, и меня.
– Тогда людям сообщить, листовки выпустить, расклеить.
– И кинутся все с лопатами да бурами копать. Передавят друг друга.
Умен ботаник.
– Нет, надо все как следует обмозговать. Утро вечера мудренее.
На том и порешили.
13
Но ведь не спать же! Это только в сказках засыпают, а проснутся – и все, как говорят немцы, «абгемахт». Все в полном порядке.
Опять сидели на кухне. Решили прикончить весь запас воды, ведь завтра все решится. Крепкий чай, ватрушки.
– Одно свое искусство ты мне показал, – задумчиво, глядя в черное кухонное окно, произнесла Оля.
– Другое? Танцевать, что ли?
– Так ты вон как отплясывал чунга-чангу – пятки мелькали. Стихи читай. Ты ведь поэт! Тебя никто за язык не тянул.
Чижу почему-то не хотелось читать свои вирши. И так сегодня эмоций до краев:
– О чем стихи – то читать? У меня разные.
– Стихи обычно пишут о том, чего нет. Так ведь, поэт?
– В точку попала. А чего у нас нет?
– Пока что воды, – подсказала Оля Козлова. – Но это как-то прозаично, да и вода скоро будет.
– Любви?!
– Не знаю, как у тебя, а у меня она есть в наличии. Чуешь фразу? Финансово-экономический язык. Речь будущего. У нас нет денег. Ни у тебя, Алексей Степанович, ни у меня, рабы Божьей Ольги свет Владимировны.
«Любовь у нее есть. Муж сгинул».
И радостно всколыхнулось, и стянуло душным спазмом горло: «Милая!»
Но вслух:
– О деньгах? Изволь слушать:
То муссоны, то пассаты.
В бардаке и в Храме
Спит усатый инкассатор
На мешке с деньгами.
Ему снится что-то смутно,
Вроде маракуйи,
И в плечо его уютно
«Ай лав ю» воркуют.
Деньги – слева, деньги – справа —
Сон его короткий.
А проснется – рядом Клава
Да со сковородкой.
– Крепко. Уж так и со сковородкой? Ты когда меня со сковородкой видел, чтобы я на людей кидалась?
– А стихи я не тебе, не о… вас.
– Слушай меня внимательно, родной освободитель станицы, может, нас завтра схватят и потащат. Может, Витек вырвется и телеграмму шефу отобьет. А может, все же дустом посыпят да бригаду с телевидения пошлют: реалити-шоу, как мы корчиться будем в муках. Убойный сюжет!
Два месяца напряженной жизни изменили характер Ольги Козловой. Она была уже не та, с глянцевыми журналами. Человек глупеет долго, а умнеет враз, когда приспичит. Вот и ее характер переломился, ее характер лотос с когтями передрал.
– Вот что я тебе хочу сказать. А может, нас растащат в разные углы. Меня – в дурдом, тебя – к Сережке моему. Жизнь – штука непредсказуемая. С фокусами.
Последняя фраза была лишней. Набившей оскомину.
– Мы вчера с тобой побаловались. И на этом все. Театр закрыт, занавес свалился в оркестровую яму. Актеров уволили без выходного пособия… Да не дрожи ты так…
– Что-то холодновато. От чая, что ли?.. Чай слишком горячий.
– Побаловались, и будя… Я тебя пожалеть хотела, Алеша Попович. И еще думала, что, пожалев, полюблю.
– И что?
– Не получилось. Ты, Алеша, хороший человек, и тебе тоже нужна хорошая девушка, наивная, верная.
– Не хочу наивную, верную.
– Хочешь распутницу?!.. Нет, ты не дрожи, ты что, восемнадцатилетний юнец? Не дрожи, я сказала. Алеш, пусть то, что у нас было, будет только один раз. И если ты меня любишь, а я вижу это… И не хочу твоего унизительного признания. Один раз. Эксклюзив. Одноразовая любовь. Хочешь, я тебе скажу, хочешь? Запоминай. Я врала сейчас. Я тебя тогда любила. По слогам: лю-би-ла! Точка. Не рыдай. Но это тогда. Сейчас я Серого, Сержика своего жутко обожаю. Он ведь и серенький волчок и серенький зайка. А ты только зайка. И не серенький. Аленький. Ты – талант. Двумерный. Еще одну чистую правду скажу, хочешь?
– Валяй.
– Леш, я думаю, что ты не человек.
– Как это, поясни.
– Сколько у человека чувств, пять?
– Пять.
– А ты шестым обладаешь, интуиция зверская. Ты ведь скорее всего все знаешь, чем дело кончится. Не за себя боишься – за людей. Вот и дрожишь там у себя на кровати, как цуцик, стонешь во сне.
– Хватит уже! – вдруг обозлился Чиж. – Шлепнули его давно, твоего серенького. Знаешь, как это происходит?
– Заткнись!
Не внял:
– Идет он по гулкому коридору с крестиком на лбу. А из стенки – дуло. Он не видит ствола да и выстрела почти не слышит.
– Зачем ты мне это?.. Я думала, ты лучше…
– А я тоже волк-бирюк.
Он взглянул на нее не по-волчьи. С темной печалью. И она все поняла. Подошла поближе, погладила вихор, сняла очки и скользнула губами по щеке.
Губы соленые. А ведь он не плакал.
– Это мы от радости так разговорились. Давай-ка, дружочек, на покой, утро вечера…
14
Утро оказалось светлым. Тело ломило. Скорее всего, от вчерашних гимнастических упражнений на улице Зеленой. Болела рука, кисть. Это саданула ее, когда ударила прикладом Витька. И она потянулась. Однако прохладно. Несмотря на эхо боли, Ольга чувствовала себя вполне нормальной. Психически здоровой. Здесь, здесь, здесь. Она – здесь. Никто ее не забрал. И дверь в комнату постояльца приоткрыта. Он жужжит электробритвой, значит, тоже здесь. Будем мараковать, думать, как спасать станицу. Прямо в пижаме она шмыгнула в кухню. Крутанула колесико радио. Оно передавало «Реквием» Моцарта. Вполне жизнеутверждающая музыка. «Кто-то сыграл в ящик. А я жива», – легко подумала Ольга Козлова.
«А Машка? Дочь? Вот ведь, совсем забыла, как выглядит дочь. Выветрилась Машка».
Чесалась щека. Пальцы влажные. Лизнула. Слезы. А ведь казалось, что монстр вместе с водой высосал у всей станицы все, в том числе и влагу из слезных мешочков. Удивляясь себе, она еще раз пощупала щеку. Там было влажно. «Машка! А-а-а-а!» – Как волчица. Скорее буффало с человечьими зубами. Машка вот скоро появится, возьму ее насовсем, как только освободимся от зеленого дьявола.
«Реквием». Финал.
И Алексей Степанович Чиж покачивался в дверном проеме. Лучезарный серафим:
– Ватрушки остались, кормить будешь?.. Будете?
Мужественный человек, если бы не Сергей, вполне можно за него выходить. В концерты ездить, на балет, Волочкову глядеть, как эта верзила по сцене скачет. «Реквием» слухать.
– Ну да! Ватрушек еще три штуки остались. Седайте, как говорят у нас на благословенной Кубани.