Баба Рита, недоумевая, «дывилась» тогда: «В случае чего?.. Околею, что ли?»
Но телефонную дубину взяла.
Вот баба Рита, шмыгнула носом: «Вовк у аппарата!» Так отвечать научил ее заезжий, городской племянник Фома.
– Баб Рит а я к тебе, в гости. Примешь?..
– Чего же не принять, Иваныч, приезжай. Ай что случилось?
Временами казалось, что окончившая до войны десятилетку Маргарита Вовк притворяется темной крестьянкой.
– Я не один, баб Рит.
– С девой?! – шмыгнула носом старуха.
– Ну!..
– Зови и ее, племянничек.
Потрепанный ГАЗ-69, он же «козел», тыкался по кочкам. Внутри этого транспортного средства подпрыгивал, ударяясь о брезентовую обшивку, австрийский гость.
Вот-вот он встретит свою Гретхен, свою «любофффь».
– Ап-ап-ап… а почему она там живет, моя красавица? – Гость тоже сентиментально блеял в лад «козлу».
Встречный ветер хлопал штопаной-перештопаной брезентухой, создавал ощущение бешеной скорости. Однако стрелка спидометра плясала между цифрами «30» и «40».
– Песок! – пришел в ощущение реальности Херхендрик.
– Сыпется, – улыбнулся во тьму Вареник, ловя то и дело выскакивающий из рук руль. – Вы, значится, теперь не Генрих Христофорович, вас надо русским сделать.
– Зачем? – хватанул воздух охотник.
Изумился и Вареник: «Женишок старый, сто два года, из порток летит погода!» Поговорку эту Вареник перенял от отца, который всегда пояснял, что «погодой» в Саратовской области называют «снег». Но егерь не стал про снег из штанов, а почти приказал:
– Будете вы, тэкс, будете Геннадий Захарович!
– Сахарович! – подтвердил иностранный жених. – Зачем?..
– Для понта…
Наконец их «газик» ткнулся в седой лопух.
Скрипнула калитка. Вареник и Херхендрик вошли в узкую веранду, потом в хату.
Егерь дернул спутника:
– Вспоминаете?.. Это?..
– Это.
Фриц, вернее, Геннадий Захарович, уже все что надо вспомнил. Старую дощатую перегородку, комод, вышитые красной ниткой подзоры на железной кровати с никелированными шариками, угол с иконами, печку-грубку. Он вспомнил все. И от этого лицо у австрийского охотника стало совсем другим, будто вместе с именем-отчеством он поменял и личность свою.
А старушка Рита слабо улыбалась. Так осторожно встречают людей подозрительных – не друзей, не врагов.
– Генадий Захарович, значится… Пусть уж будет так. Геннадий Захарович! – пролепетала бабуля.
– Землемер он… И что это, баб Рит, за «пусть уж»?
Замечание старуха пропустила мимо ушей.
Она выхватила из-под узорчатого тюля свою «говорилку». Вареник подумал: «Звонить куда следует». Но Вовчиха сунула телефон опять в укромное место. За печное плечо.
– А я вас молочком козьим попотчую. Пусть уж, пусть уж.
Заладила как попка.
Желтые, похожие на гигантские ромашки, ватрушки с молоком и впрямь были вкусны. Проходило похмелье. Козье молоко лучше чаю действует. Но что-то мешало начать разговор. Может, вот этот кот, трущийся об ноги именно его, Вареника.
– Сделать бы из тебя чучело, – вскользь осерчал егерь и засунул ногой кота куда-то под себя. Под табуретку.
– Вижу! – себе под нос буркнула баба Рита. Бледное лицо ее потемнело. – Не слепая, вижу! – Она тоже злилась. – Я твоего Сахарыча с порога узнала.
Она зыркнула на согнутого, скукоженного Херхендрика.
Австриец вздрогнул, словно его током шибануло, вытащил из внутреннего кармана своей куртки, состоящей из одних молний, фотку хозяйки в молодости, и лицо его стало мокрым.
– Свататься приехали? Не журитесь, господин-товарищ землемер. Выду! – Лицо бабы Риты позеленело.
Она издевалась.
– Баб Рита, цыц! – почему-то прикрикнул на нее егерь. – Я тття.
– Счас свадьбу-то сыграем, а, племянничек? Я теперь вот Николаю Угоднику подчиняюсь. Он у меня и егерь, и лесничий. – Старуха кивнула на свой угол, где отдельно на полочке с вышитым подзором стояла икона с обликом мужика в залысинах.
– Мне вот говорили, Никола-то наш – он за странников отвечает. И мы ведь странники, прально, Хенрих Форыч, да вы ватрушечки-то куштовайте… Простила я все, все простила.
Она перекрестилась, глядя в сторону, на святого угодника.
Немец с удивлением молча глядел на русскую старуху.
– Ты, племянничек, чего приходил-то? Показанье счетчика списать? Дак списывай!..
Совсем бабка с катушек слетела.
– Баб Рит, а смаги у тебя нет?
– Ась?
– Самогона.
– Не гоню! – Старуха шмыгнула носом. – И вам не советую.
– Хучь шкалик?
– Нетути, – обернулась уже на пороге баба Рита Вовк. – Дай-ка я тебя поцалую, милай мой Сахарыч! Прощу тебе, велел ведь Господь. А нутро воротит, не в силах, мочи нет.
Вареник цыкнул на нее еще.
Херхендрик отпрянул, потом дал поцеловать себя в щеку.
– Водки, всамдель, – подытожил итог безрезультатного сватовства Вареник. – А пойдем-ка мы с вами, Генрих свет Фарфорович, ко мне домой. У меня супруга дюже гостеприимная. За-ап-ап-рягай! Поехали!
Жена Вареника, Райка, зыркнув на гостя, сказала, что звонил гребаный Екалемене, трепал нервы – куда все исчезли, дело, грит, международное.
– Угу! – хмыкнул Вареник и потащил вялого гостя в мастерскую. – Там все! Там.
Они прошмыгнули мимо плюшевых жакеток, колец хала-хуп, трех старых телевизоров и другой рухляди в комнату, которую Вареник называл «мастерской».
Австриец ткнул ногой в малиновую штору и тут же отпрянул. Хорошо хоть не хлопнулся. В самом центре узкой каморы возвышалась фигура сибирского бурого медведя. Особенно живо сияли бусины его глаз. А хищная пасть с чередой зубов говорила: «Экие же вы наглецы, майнфройнды, жахнули меня жаканом, а я вам косточки счас помну!»
Имено это услышал австриец, именно на своем родном немецком языке.
Он опустил глаза и немного успокоился. Хищной была только верхняя часть чучела. Нижняя, недоделанная, состояла из проволочных обручей, да накинутой на них обивочной ткани. Похоже было, что медведь в женском исподнем.
– Смешно?.. Смешно, – сам себе ответил Вареник. – Это я своему Олежке готовлю. Он в Питере живет, уже коммерсант. Как вы. Так он в прихожей поставит. Или на дачу свезет. Олежек мою мастерскую бунгалом называет.
Вареник подумал, что Олежек не свезет и не поставит, что теперь Олежек совершенно чужой человек, золотые очки, в тонком, из шелка, костюме.
Он все же любил вспоминать топот его маленьких ножек по глухому, покрытому темным половиком коридору.
И Вареник достал из медвежьей пасти бутыль.
Они сидели и глотали горькую жидкость. И каждый что-то лепетал свое. На всех языках мира это «свое» понятно. И Генрих Христофорыч вполне понимал Федора Ивановича. Они с чавканьем присасывались к стеклянному, скользкому горлу и подавали друг другу обжигающую бутыль. Пить, пить, пить – лишь бы не было этой тоскливой ямы внутри себя.
– Махен зи кувыркен?
– Махен, махен.
– Выпьем за родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем.
– За Сталина!
Облизывали губы. Пить, пить! И опять будет Райка-зайка, а не сумо с глазами чебурелы. И Гретхен останется.
4
Утром с воем ворвался лесничий Башкатов. Он трясся. Дрожал, как движок на лесопилке:
– Международный скандал! Ты у меня, зараза, попляшешь, Екалемене, я из тебя самого чучело склею. Я с тебя всю полосатую шкуру сдеру на турецкий барабан!
Вареник морщился, понимая вину.
– У-у-у! – выл лесничий. Можно было открывать новый вид представительской охоты, наполняя этим воем весь Красный Лес. – Шуруй теперь, раскачивай пьяного мудака да денежки вытрясай. Сам обхезался, сам и… у-у-уу-у.
С этим воем Башкатов и улетел.
Вареник неморгающую Райку за калитку и – в охотничий гостевой дом.
Дантист спал. Нарядная хозяйка дома Ирина Матвеевна к Варенику всегда относилась как к человеку третьего сорта, не второго даже. Она разговаривала с ним, словно голос ее боялся запачкаться об этого чудака. Слова свои клала где-то вдалеке, их почти не было слышно. Но в этот раз Ирина Матвеевна изменила сама себе. Зашептала на ухо. Вареник и не понял вначале, а потом побелел. Ирине Матвеевне доложила горничная Павлик, что гость возбужденный, мечется, как Штирлиц, в какой-то немецкой форме по комнате и гавкает по-ихнему. Руку вперед кидает.
– Фашистов опять стали к нам засылать, – вполне дружелюбно, не доверяя своим словам, улыбалась Ирина Матвеевна. – Что делать, что делать?
Когда фашист утих, то форму свою с себя стащил. И засунул ее в желтый баул.
– Так вот, Федор Иванович, родненький, как бы эту форму сфотографировать и отправить куда надо.
– Кеды у меня того, Ирин Матвеевн, скрипят.
– Не дури!
Ирина Матвеевна улыбнулась Варенику шаловливой улыбкой, которая ей вовсе не шла.
– Че от меня-то?
– Ровным счетом пустяки. Вынуть из чемодана китель с крестами, щелкнуть его рядом с немцем. А там – разберутся! – Хозяйка охотничьего дома зарумянилась.
Вареник нерешительно поплелся к «люксу». Китайские кроссовки вели себя тихо. Влюбленный старпер дрых, как сосновое полено.
Никогда не имевший секретных дел Вареник вдруг почуял в себе сыщика. Легким шагом он скользнул в комнату, достал из раздвижного шкафа желтый баул. Крышка легко откидывалась. На дне чемодана что-то тупо стукнуло. Сверху – серое сукно, свастика, кресты, окантовка! «Да… Херхендрик решил к своей Гретхен явиться в форме гитлеровца? Зачем? – мелькнуло в мозгу. – Зачем? Зачем? Прихоть богатея? Старческий маразм?»
Из-за плеча всю картину снимала на аппарат Ирина Матвеевна Цидуля. Она захватила, надо думать, и храпящего «зольдата». Когда Вареник складывал китель и опять укладывал его в чемодан, наткнулся на записную книжку в твердом коленкоре. Не понимая самого себя, Федор сунул книжицу в карман брюк: «Погляжу, что там, и опять суну, найду способ».
Но полистать книжку не пришлось. Фриц, вернее, Генрих проснулся и сразу заговорил:
– Ваныч, когда на охоту? Сегодня давай, к вечеру. Можешь, Ваныч?