Ваныч ответил, что надо подумать. Тянул резину.
– Ты вчера говорил, что отец у тебя тоже воевал. Он кем был?
– Артиллеристом.
– А!.. А я так. При обозе. Так у вас называют?..
– Эдак.
– Я Гретхен шоколадками кормил. Брала, «куштовала». Мыла ей нашего весь запас отдал. «Жди, говорю, приеду – к себе заберу». А вместо Австрии – плен. В Иловле рельсы гнул… А вчера… как это у вас – промокашка.
– Промашка. Признала она.
Было ясно, что старику неохота расставаться с мечтой, выращенной за шестьдесят с лишнем лет.
– Все, – резко приказал фашист. – Охота! Охота на королевского оленя! Надо добыть зуб. И домой. Нах хауз. До хаты.
«Ишь ты, совсем окубанился – «до хаты».
– Я у вас давно спросить хотел, зачем зуб-то, клык?
Старик поднял глаза.
– Хазары. Слышал про таких?
– Не-а!
– Так вот, они на этих землях обитали… но они исчезли. Айнмаль. Немного исчезли. В одну минуту. У вас говорят: корова языком слизала. А потом тут аланы прижились, черкесы, адыги, ингуши. Археологи, знаешь кто они такие?
– Слышал.
– Так вот, они в раскопках, в Мощевой балке, нашли украшения из оленьего зуба. Нанизано – водяной перец, косточка персика… Талисман бессмертия.
Вареник совсем ничего не понимал. У старика широкое образование – и все тут.
Вареник встряхнул головой, как купальщик, выходя из холодной мутной воды.
Но муть эта в самом егере так и осталась.
5
Консервыча Вареник не видел лет сто. Со школьной поры. А тут – на ловца и зверь. Встретились лоб в лоб в охотничьем магазине.
– За мормышками, – как бы оправдывался Консервыч, оглядывая вставшего перед ним дебелого мужчину. Конечно, бывший учитель немецкого языка Константин Сергеевич Безворитний его не узнал.
– Федя я, Вареник, приезжайте к нам в Красный, я вам жуков да козявок сам наловлю, их там – пруд пруди.
– Федя? Ва-а-ареник!.. А я сразу и не признал, думал, бандюга какой, дверь заслонил.
Пришло время виновато улыбнуться Варенику.
– Постарел ты, Федя.
– Да уж. А вы такой же.
Учителей, наверное, обмакивают в раствор. И они не изменяются. Цементные. Как были, так и есть. Вот только очки у Консервыча стали толще, солидные стеклянные пупки.
– Говори, какое дело? И какое может быть дело?..
– Есть, есть дельце. На пять минут, но надо присесть.
– Надо, надо, дорогуша Федя…
– Вареник я.
Сели на скамейку рядом с магазином. Сверху шумел платан, прямо перед глазами рябила широкая речка, которую здесь называли ерик.
– Земля обетованная! – вздохнул старый учитель. – А я тебя, Федя, почти не помню… вышел из памяти.
«И хорошо, что так, – подумал Вареник, – зато я все отлично помню».
Финальной частью последнего свидания учителя с учеником была затрещина, которую Федя получил от Консервыча. Дело было зимой. На Кубани снега редкие, но уж если насыпет, то по самую репицу. Федя выбежал по малому делу с урока. За школой чисто, хорошо. Снег пушистый. В уборную побежишь – начерпаешь полные чоботы. А он и не побежал, тут же за углом расстегнул ширинку. Накопилось порядочно. За это время можно что хочешь выссать. Художественные способности у Феди проявлялись с детства. И он как автогеном, с шипением, вычертил на снегу желтоватую свастику. Последнее плечо оставалось доссать. И тут что-то сбило его в снег, прямо в фашистский иероглиф. Поднявшись, он увидел перед собой Консервыча, протиравшего платком линзы очков.
– Пфф, пфф, – только и профыкал учитель, и снег заскрипел. Ушел. А вскоре после этой оплеухи Вареники переехали из станицы. Отца назначили начальником почты в Красном Лесу.
И сейчас вот учитель пфыкал и протирал линзы. А еще он вертел в коротких толстых пальцах записную книжку герра Занштейна.
– Пфф, пфф! Интересный экземпляр. Прямо не знаю что сказать, что-то непонятное. Может, из истории? Тайны веков.
Учитель поглядел на Вареника, будто ждал объяснений.
Но тот вроде и не заметил знака. Пусть сам кумекает.
Сам он, полистав книжку, ничего не понял. Там были химические формулы, номера, отдельные фамилии, подчеркнутые красным химическим карандашом, на отдельной странице ясно нарисован женский пояс с украшениями и надписью «alan», рецепты блюд, он это понял по слову «baklagan». И все. И что он мог понять? Из всего немецкого он крепко, на всю жизнь, выучил два стиха. Один стих книжный «Майн брудер ист даст тракторист ин унзере колхоз», второй – из ученического фольклора «Дер фатер и ди мутер пошли гулять на хутор, беда с ними случилась, ди киндер получилась».
– Начнем с легкого, – потряс книжицей Консервыч. – Где вы это взяли – не знаю. Догадываюсь – из музея. Вы что, музейный работник?
– Не-а, лесник, егерь.
Словно не замечая ответа, Консервыч продолжил:
– Музейщик, значится, ну так вот, знайте, молодой человек, химические формулы – это, я предполагаю, структура какого-то лекарства. У химиков спросите. Есть тут еще кулинарные рецепты. И, товарищ Федя Вареник, стихи. Да, стихи. Рифма явная. Самодельные. Хоть и упоминается имя Гретхен, но не у Шиллера, ни у Гейне, ни у Гете таких стихов нет в наличии. И еще…
Учитель сделал паузу, словно думая, говорить это или не говорить. Говорить!
– И еще. Через листок или через два в этой книжонке – записи химическим карандашом. К чему это написано – не допетрю, но жирно, с нажимом, будто гордясь: «Имел счастье участвовать в расстреле вожаков». Каких вожаков?.. Но есть и яснее, со словом «юде». Евреев, значится. Тут вот одиночные заметки с описанием человека, которого владелец книжки подстрелил. Обязательно – цвет волос, примерный возраст, особые приметы. Это владелец книжки называет словом «охота», «ягд». Вот так-с. Жуткая книжка. Верните ее музею.
Вареник молчал, соображая, стоит ли говорить Консервычу о настоящем владельце записной книжки.
Не стоит.
Освободившись от коленкорового письменного предмета, учитель опять стал тереть очки, близоруко морщась.
– Федя, а ты вправду музейщик?
– Егерь я, Константин Сергеевич. За мормышками – ко мне. Непременно. Я вам таких стрекоз отловлю – китяра клюнет. Константин Сергеевич, из памяти выскочило, «шпилен» – это что по-ихнему?
– «Играть», Федя, «играть». И ничего больше.
Учитель исчез из поля зрения. Надо было для полного прояснения ситуации и мозгов ехать к бабе Рите на хутор.
И он топнул ногой по муфте сцепления своего «козла». Машина рявкнула и понеслась. Всю дорогу в голове вертелась дурацкая присказка: «Дер фатер и ди мутер пошли гулять на хутор». «Какая же беда с ними случилась, – решал егерь, – ну получился ребенок, да и хорошо, и ладно. Тут вот беда так беда, экий же ферт живет у него под боком».
Баба Рита будто знала, что Вареник приедет. Она маячила у калитки дома со своей гигантской телефонной трубкой. Тоже мне, агент восьмидесяти лет. Однако сухонькая да беленькая баба Рита выгладила на шестьдесят с хвостиком. Свежий воздух ее выполоскал.
Баба Рита – седьмая вода на киселе – звала его племянничком.
– А, племянничек явился не запылился. Опять сверка счетчика. Ты что, на полставки у Чубайса?!
– У Черномордина. Ну, чего ты вчера, чего не признала знакомца-то?
– Землемера, что ли?
– Он такой же землемер, как ты футболистка! Пеле, якорь те в нос… Признайся, было у вас? – взял крутой напор егерь. Иногда он знал, как надо разговаривать с прекрасным полом.
Прекрасный пол не признавался.
– Солдат он, немецкий солдат. Я ничего не знаю, шоколад носил, листки какие-то совал, но я в них ни бе ни ме ни кукареку.
– Стихи?
– Стишки вроде.
– Приставал?
– Не-а!.. Я от него убегала. У нас тут разные были, была одна жоржетка, голая на белом коне каталась. У речки. А я от них удирала, особенно когда…
– Что «когда», баб Рит, христомбогом прошу, что «когда»? Приставал, значит? Вижу по лицу.
Баба Рита откашлялась:
– Когда узнала, что он был участник…
– Чего участник?
– Расстрела. За колхозной бойней… Мимо нас евреев гнали, кажись из Одессы, банкиров. Дак они все запоносили. Вонь стояла за три версты. И решили эту вонь фашисты уничтожить своим лекарством.
– Из свинца…
– Ну. За скотобойней. А ты, а ты зачем яго привел? Дурень, что ли? Зачем, племяш?
– Просил.
– Хмм. Не успокоился, значится. Как листок принесет, так и ко мне лезет с объятьями. Мог бы, конечно, силой, да уж очень хотелось по-другому. «Льюбофффь» – тростил. А потом вот что придумал. Ирод, ирод. Слова вывернул, но понять можно. Я, грит, все равно твою «любофффь» возьму лаской. Вы, грит, хоть и свиньи, но со слезой. Он меня Гретхеном звал. Я, грит, Гретхен, вот че. Как ты мне откажешь, так я непременно русского «зайца» – чик-чик… Вот это – ласка. Зайцы, грит, об двух ногах. И ржет. И стал выполнять все, что обещал, гадина. И оттуда… – Она остановилась, взглянула на Николу в углу. – Изверг, то крестик мне принесет, то бантик, а то… – Баба Рита отвернулась к стене, – детский сандалик… Сдалась я. Перед этими детскими сандаликами. Взял «любофффь».
– Сдалась?
– Сдалась, угу… Слава Боженьке, их вскоре вытурили, – он на танкетке с другими немцами примчался, все из мешка своего выворотил, в траву попадало, трет щеки, мокрые щеки: «Тебе все, «любофффь», вернусь».
Консервы так в бурьяне и пролежали. Вот теперь вернулся. Как обещал.
Она усмехнулась, скосила взгляд. Теперь на егеря:
– И чего хочет? Он кто, землемер-то?
– Охотник.
– Не узнать… А был – бугай. Не трогай его, Федь. Он свое отжил.
– Жениться хочет. Кто тебе сказал, что я буду его трогать?
Баба Рита опять перешла на язык темной бабки:
– Ишь он какой, седой цыплак, а был – боров, эге-ге, земля под ним звенела, копытами рыл…
– Что он, черт, что ли, тебе?..
– Бес! Не трожь яго…
6
В доме опять появились двое слуг.
Они сновали там и сям, что-то собирая и волоча. Мешочки, пакеты, ящички, рулоны. Казалось, что слуг не двое, а гораздо больше – столько было суеты.