… Она почувствовала прилив… И даже то, чего на свете нет. Любовь. «Ее нет, ее нет!» – хотелось ей крикнуть. Она не знала, что такое «любовь». Рыжие – бесстыжие. Крошево, мурцовка из литературы. Кино. И все. Любовь – физика. Кривошипно-шатунная физика. А тут, тут жжение под ложечкой. Горячий вакуум…
И тут же…
Пустота. Сосет под ложечкой. И враз – мертвый холод. Она не совсем превратилась в зверя. Такой холод она уже знала, когда ее маму, ее маму, маляра СМУ, положили в скользкую от осенних дождей яму…
Глупый Валек, ново-старобранец, сунул в рот два толстых пальца и громко, на весь муромский дом-лес свистнул.
Конечно, он в сухом остатке гораздо лучше милиционера Рынды. Он, муж ее, ничего не боялся.
И вскоре прислал письмо. Оттуда. Из зоны. Валек писал ей, что в Краснодаре их оцепили милиционеры и охраняли как зеков.
А потом приехали на место. И он устроился возить бетон. «К Нему». Слово «Нему» было написано с большой буквы. Так назывался разбитый, взорванный реактор. Валек писал, что кормежка здесь самая что ни на есть первоклассная, «потчуют» черную икрой и даже балыком. (Дался всем этот балык.) Никаких «пуль», никакой радиации нет. Он ее не чует. Сунули «партизанам» карандаши для измерения радиации. Но «бэры» в норме. Принимают душ. Несколько раз за день. И каждые сутки – новое белье. Носильное, постельное. Врут, что в зоне хлещут вино. Попробуй напейся – вмиг в Него попадешь. («Него» опять с заглавной буквы.) Однажды они зажарили петуха и съели его. Зачем? А чтобы почувствовать, есть ли радиация?.. Наверное, все же имеется, потому что мутит… Но они играют в домино, шары катают. Тошнота быстро проходит. «Так что? – спрашивал он в письме, – машину или «Мадонну»?» Господи, он в том письме признавался (никогда ведь не был таким), признавался, чтобы она не волновалась… У него вполне, у него с этим нормально… Даже очень.
Она и не волновалась. С тех пор, как уехал Валек, она стала совершенно чужой сама себе. Она опять потеряла себя. И даже Иван Николаевич Рында, а он нарисовался тут же, не смог открыть ей тайную дверь. Что-то произошло. Не Валька облучают там альфа– бета– и гамма-частицами, а ее самое. И вот-вот, через мгновение, взорвется сероводородное Черное море. А уж озоновая дыра?.. Чушь. Несусветная чушь! Из нее, а не из атмосферы, высасывает кто-то кислород.
Валек вернулся раньше, чем положено. Посылали на три месяца, а тут два, чуть больше.
– Явился – не запылился. – У порога клокочет, пар нагнетает.
– Партизанский лес густой-ой-ой!..
Веселый рыжий Валек был жутко пьян. Но это бы ничего. Даже хорошо. Он – пьян. Он – здесь.
И она тотчас обрадовалось, теплая волна хлынула в руки и ноги. Валентин, пьяный, трезвый – уже не поймешь, качнулся, сковырнул в угол ботинок:
– Их надо спалить в костре.
Скривил губу. Нетрезв. А глаза?.. Ее не обманешь. Трезв. Что ищут эти глаза?.. Ну не любовника же… Валек (у нее опять екнуло сердце), рассыпая всюду лимонный, праздничный свет, решительно шагнул на кухню. Новый в искру костюм.
Валек стал выхватывать из внутренних карманов пиджака пачки, перетянутые рябой лентой. Она никогда в жизни не видела столько. Деньги тупо падали на пластиковую крышку стола.
– Эники, беники, ели вареники, всем по одной… – это Валек. Ему еще дудочки не хватает.
Она обняла его сзади голой рукой. Другой, ладошкой, взвихрила волосы, отчаянно резко развернула его голову и крепко поцеловала. Вышло вовсе по-цыгански. Нет, не деньги она любила. Его. Героя Чернобыля. Деньги – пыль. «Тчерно-пыль».
– Я к тебе спешил, – облизал губы Валентин, – чаял… кхм… празднику успеть. Ну, вот… А бэров – недобор… Никак не мог. Но счастье в руки – само.
«Чаял». Как в исторической книге.
И он объяснил. Рассказал, что в момент взрыва графит реактора разлетелся по крыше. В крошки.
– Не достанешь – всем хана. А скинуть крошки надо. Излучают. – «жють». Наши выписали из Японии робота. Японцы: сю-сю, сунь – в чай, вынь – сухим, каракатица жужжит. Сунули ее на крышу. Метра не проползла, искру поймала. Шибануло чем-то. Дым, шип. Нашу моно…вошку тоже пускали… Сначала – нештяк, а потом коньки откинула. Японцы: сю-сю, вынь су-хим, а наши: шу-шу. Клич! Тысячу рупей за сброшенный осколок, и – домой, под чистую… Домой – в люлю… Нашлись архаровцы. И я тельняху рванул. Не верил в щастьице… Нас аистами потом называли. Тысячу – не тысячу, кому-то тити-мити прилипли, но и нам достались… Гхм… Были аисты, конечно, хлипкие… Как ботва. Ну, тех в Киев отвозили на профилактику. Бледнели, гасли, в обморок шлепались. Слабаки…
Валек приглашал ее к смеху. Пляшущей бровью, шершавой ладонью. А она не могла это сделать. Она поняла, что аист Валек пропал совсем, что он хоть и живой еще, а уж вот ладошки, сам показывал, шелушатся.
– Ты не бойся, – подмигнул он тогда, – с этим делом у меня все нормально.
Далось ему «это дело».
Они купили желтый «Москвич». Валентин сливался с новой машиной, как ящерица с травой. Рыжие – бесстыжие. И точно был несказанно счастлив. Он махал тяжелыми кистями рук, рассказывая мужикам во дворе про то, какие в Припяти жирные рыбы ходят «неизвестной нации». «Соленые грузины», а не рыбы. «Прямо так в масле и ходят. Кидай на сковороду, жарь».
Загадка: кто такие «солёные грузины»?
Мужики (это ей довелось увидать) слушать слушали, но смотрели на Валька как на придурочного. Жалкий он все-таки. Чем гордится?!.. Стыден, стыден. Какой уж герой! Лопух.
Вальку не хватало своей дворовой суеты и в гараже не хватало зрителя и слушателя. Что-то изменилось в нем. Что-то взяли у него «бэры», выбили из крови, из мозгов, из души.
Она поймала себя на том, что подумала «из души», хотя понимала, что никакой души не существует, что сердце – это биологический насос, гоняющий кровь по двум кругам. Душа – сладкий дым, ладан, церковная муть.
Души!.. Он, удивительно, не хотел никаких ласк. И не шипел, не жужжал, не клекотал, как маленький чайник или большой вагонный титан. «Бывший» муж потерял интерес ко всякому свисту. Она смотрела на него теперь с опаской, как на мутированного, неземного вепря. Космический зверь. И только.
Валек пристрастился к граненому стаканчику. И лишь когда выпивал, оживал естественно, без заполошности. Без врак своих.
Этого хватало ненадолго.
А однажды… Однажды он садовым секатором порвал все ее платья. Прямо в темном шкафу. Сарафан в горошек. Майскую разлетайку, шифоновое миди на клочки искромсал. И когда она пришла с шестого урока, он указал глазами на шкаф. Посмотри, мол. Она не верила, приоткрыла шкаф, будто боясь выпустить оттуда существо. И тут же, как была, плюхнулась на пол. Она потыкала своим языком по деснам. Ища там резцы и клыки. Нашла и обрадовалась. И тут же стала звонить. Зачем она, зараза, гадина, из семи жал, схватила телефонную трубку?.. И вызвонила Ивана Николаевича, который мгновенно прислал наряд. Валентин цеплялся за перила крыльца. Она, в трансе, семенила сзади: «Посиди, посиди, опомнишься!» Он озирался, оттыкая милицейские руки от своих плеч: «Я – черно-пылец, тццц».
Наряд был солидарен с Валентином. Тупил глаза. Но ведь приказ майора Рынды – доставить в отделение.
Она до дверей тряслась рядом. Зуб – на зуб: «В кА, в кА-талаж – кУ, его».
А язык, скорее всего, задевал горло: «Зачем, зачем, это тьма-тьмущая».
На улице – тьма колючая. Он – в каталажке, в капезе.
В милиции Вальку дали телефонную трубку: «Принеси «Примы» хучь…»
Как бомж: «Хучь…»
И в эту ночь появился не запылился сам майор Рында. Без балычка. Лысина – до темени. Теперь он, балычок, был не нужен. Ей надо было спешно расплачиваться с Иваном Николаевичем за оказанную услугу. Она и расплатилась. По слогам. Каменная.
Майор ошарашенно выскользнул из квартиры. А она, ожив, кинулась писать письмо в краевое управление МВД, в Министерство внутренних дел. Умирать так с музыкой… Она вполне понимала, что делает что-то не то, позорное… Нет позора, который бы она не испытала… Развратник Рында. Кобель. Он развел ее с мужем. С героем. Она писала о Вальке, какой он душа-человек, как он здорово свистел в два пальца. А из рейсов привозил ей платья… Разлетайку, шифоновое миди. И сладости… сласти…
И, потеряв всякий свет в глазах, приписала, что виной всему воздушные дыры. Они высасывают все вокруг: воздух, цветы, душу… Опять «душу». И еще добавила, что майор Рында – самый главный браконьер. В Пригибском. «Его надо лишить званий и звезд». Она перечитала письмо: теперь жалоба показалась ей обстоятельной, справедливой.
– Съешь, пока горяч! – сказала она сама себе и взвившимся к небесам стенам. И помчалась к почтовому ящику. В темноте. Меж небоскребов. Небо уже лишилось звезд. И когда сунула конверт, подумала, что зря, напрасно, что на этот раз она похоронила не только мужа, но и самое себя… В скользкой глине. Рынду наверняка выгонят из милиции. Валентин к ней не вернется никогда и ни за что. Жизнь пропадет, как уроненный в подпол, под половицы старый пятак. Из розового детства. Она хотела ринуться к знакомой начальнице почтового отделения Антонине Ивановне Бирюк. Письмо вынуть. Изъять его. Но… «Чего уж, все равно».
«Чего уж, все равно!» – эхом ударил где-то в пятках густой голос рыжей-бесстыжей певицы.
Она вернулась домой, выхватила из холодильника початую Валентином бутылку водки. Пила, как пустую жидкость, зажевывала ластиком – сыром…
И с тех пор внутри нее что-то попискивает. Другим это не слышно.
Невидимая, неслышимая азбука Морзе прокалывает капилляры, вены и артерии, большой круг кровообращения, малый круг. Иголочка – с микрон. Спину и голову.
В этой «морозной» азбуке одни точки. Без тире. В точках тех само будущее и прошлое. Но ни капли настоящего.
Точка, точка, точка. Даже SOS не выстучишь.
Точка. Пригибского балыка выперли из милиции. Тчк. Муж оставил ей квартиру. Тчк. Взял только машину. Тчк. Желтые кудри, желтый «Москвич». Он укатил в Белоруссию. Ближе к Чернобылю. Тчк. Он не верил в свою смерть. Рыжий, ржавый детина. Желтый аист. Тчк.