Ирина Григорьевна скорбно принесла из подсобного помещения стакан с запахом валерианы. Я автоматически выпил. Она объяснила:
– Есть такой термин – «истинный суицид», да, да… на простынке. Разве углядишь?
Простынка та, «старая», при первой встрече и «новая» сегодняшняя были связаны. Они были связаны логически, как творческий замысел. Только кого замысел? Строгого Бога? Коварного дьявола?
Я еще чего-то соображал. Я знал, что любую промашку можно покрыть удобным термином и любому злу можно дать добренькое имя. И волков можно толково нарядить в белые халаты. Об этом давным-давно написано в Книге Книг. Ирина Григорьевна не знала, куда увезли труп моего сына. Это было дело рук следователей.
Она этого не ведала, а хотела еще вылечить Дениса от «душевного насморка»!
Надо было топнуть ногой и закричать «Сволочь! Ты же проспала сына! Я не носил тебе корзин с семгой, пакетов с деньгами – вот ты и проспала. И продрыхла бы в любом случае, потому что своих больных ты считаешь скотом! А работу свою – свинофермой!»
Но Ирина Григорьевна изобразила что-то вроде всхлипа, а я, надо же, в такой момент – стал извиняться. За что? За то, что оторвали из моей жизни сына, почти все. Почти все, что было в ней, в этой растрепанной жизни.
Мы долго блуждали по городу, прежде чем найти морг. Морг оказался неподалеку от университета, от общаги, где жил Денис.
Там еще находился, не ушел домой, патологоанатом. Он был таким же чистеньким, как лечащий врач моего сына, только не круглым. Наоборот, длинным и сухим. Единственно, что объединяло врача и патологоанатома, – это мобильный телефон. Он крутил мобильник, как монах четки.
– Нет! – отрезал патологоанатом, – мы не можем сразу выдать тело! Дело судебное. Будут разбираться. Необходимо вскрытие. Это только армяне и цыгане кидают бабки и выкрадывают труп, как невесту. Вы ведь не из таких?
Он разговаривал со мной как с нормальным человеком. Я был ненормальным. Я представил, что моего Дениса, мою плоть, мою суть будут коверкать. В него всадят скальпель, чтобы выковырнуть сердце. Ему распилят или пробуравят череп. Какой я нормальный?! Это было сверх понимания.
– Мы потом все аккуратненько заделаем. Хотя сейчас я позвоню в прокуратуру.
Утром, оглушенные феназепамом, мы с женой бегали по магазинам, покупали костюм, рубашку, туфли, заказывали гроб, доставали машину. Все в таблеточном, удушливом тумане. Я прыгал по темным, косматым волнам. Это были люди и предметы. Они то наваливались, то отскакивали. Лишь одна и та же фраза всплывала в голове. Денис уже в марте сказал в пустое пространство, капали слезы в мятую картошку: «Вот и сходили мы с тобой, папа, за элениумом!»
Это будет теперь всегда на поверхности моих мозгов. «Вот и сходили мы с тобой, папа».
«Никто никогда уже не назовет меня «папа», – одеревенело думал я. – «Элениум» уйдет в подкорку, а пропадет вместе со мной, когда я сам попаду на недосягаемый континент».
Опираюсь на стихи Дениса:
Я хочу с себя содрать наклейку —
Где волен упасть —
Вот взбредет, и не встану,
Испытание свободой выполнил
Героической отвагой.
Все бы стали удивляться и кричать:
«Почто Дениса обидели?»
Бегали бы дни и ночи, искали виноватого,
А из щели бы вывели меня, на расклев.
Я не удивляюсь и скажу:
«На свете слишком мало континентов,
Чтобы вы не находили меня каждые 5 минут».
Виноват я.
Вот и внуши им, что я только на них
И обиделся, после такого.
Обычно в больнице мы с ним целовались на прощание. Я поджидал, когда он доест отбивные котлеты или йогурт. А потом, уже у дверей в палату, он подставлял мне лицо. В последний раз мы поцеловались криво, словно кто-то мешал, словно кто-то отталкивал нас друг от друга.
И уже после похорон я понял, что совершенно не знал сына. Я был ему будто пчелиный улей. Соты, мед, прополис. Для подкормки. Но только не для откровенности. Не для души. Я все считал, что Денис не дорос до моего уровня сознания, что вот еще с годок, и мы будем разговаривать с ним на равных. Выжидал. Я – самонадеянный злодей! Листая старые тетрадки Дениса, вглядываясь в его рисунки, я понял, что он был в тысячу раз умнее меня, честнее, талантливее. И одинок. Жутко одинок! Он метался от одного человека к другому, от одной книги – к другой. Он все просил меня накупить в Москве видеофильмов Феллини. В них ведь во всех чудесах этого веселого итальянца – тоска по натуральной жизни. Денис был одинок из-за своего ума. Точно по Экклезиасту. И все же иногда в Денисе прорывались радость и счастье. Как звенело тогда все в доме! Всюду – серебряные колокольчики, всюду Брамс, Рахманинов и немного трагическая Жанна Бичевская.
Недавно жена, как снайпер, в самую точку, врезала: «Денис прожил три возраста. В детстве он был одним. В школе – совершенно другим. В университете – третьим. И все время, каждые семь лет, менялась его внешность».
Спрессованная жизнь, что ли? У всех его друзей, у парней, у девушек, я выспрашивал:
– Был ли Денис влюблен в кого-нибудь, была ли у него девочка?
– Нет! – в ответ все пожимали плечами. – Только подружки, знакомые. Любовью не пахло.
Я знаю, что девочка все же была, в Ейске, в молодежном лагере. Аня из Пензы. Они только целовались. Она первая робко, как неуклюжего чудака, прижала его к себе.
2
Я знаю, что люди за просто так не исчезают. Они оставляют рядом с близким человеком пустоту, и пустота льнет к любому предмету, как пузырек в воде к стенкам сосуда. От пустоты не избавишься. Пузырек лишь с виду хрупкий, а так не раздавишь любыми тисками. Пузырек, как ртуть, отодвинется, и все.
Про пустоту я понял уже давно, с первого дня, как только проснулся.
Я раньше просыпался и, подобно герою Юрия Олеши, «пел в клозете» или нес всякую ахинею на кухне, читал стихи кастрюлям. Теперь я, просыпаясь, притрагивался к какой-нибудь вещи. И она, эта вещь, оказывалась не той, с которой я прожил долго, в ней было безвкусие. Чужой предмет! С чем сравнить? Разве что с медицинской ватой. Она безвредна, жуй ее до опупения, только полный рот слюней наберешь, вкуса не почувствуешь.
Я знал еще и то, что сына можно найти. Мне казалось, что умершего, но воскресшего сына можно найти невдалеке. Другой мир рядом с нами. Между тем и этим река, которую древние греки называли Стикс.
Все было реально. Я похоронил его в новом костюме (никогда он ничего подобного не носил, все джинсы да джинсы). Я похоронил его. У него было умиротворенное лицо, словно он ждал этой своей победы над всеми нами, над собой и наконец спрятался на неведомом континенте.
Когда я нагнулся поцеловать Дениса в последний раз, перед тем как забьют гроб, увидел, как по его светлым, живым еще волосам ползла вошь. Так с вошью и закопали. Втемяшилось же в голову: несмотря на отчетливую реальность похорон, катафалка, сочувствующей и любопытной толпы, найти Дениса можно .
Что поделаешь, я верил в случайность встречи. Да и как тут не верить, если в любой толпе я видел черты недавно умершего человека. Странное свойство. Так бывало не раз. Я пытался догнать этого человека, но он тут же исчезал. Я видел улыбку покойного, его рубашку, его походку. Фата-моргана, мираж, безумие. «Вот и сходили мы, папа!» – теребило внутри.
Близость покойника подтверждается еще снами. Денис снится чуть ли не каждую ночь. Что правда? Сны или действительность? Сны вернее – в них мертвецы всегда возвращаются домой.
Я надеялся, что сын мой, «спрятавшись» под землю, все же есть где-то рядом, на воздухе, возле близких ему людей. Но он незрим для меня. Может быть, сидит и бренчит на гитаре в общежитии. Или опять мается в том желтом, величавом доме на улице Красной, где ему развинтили мозги.
Мне надо было походить по улицам Краснодара прежде всего.
Милорада Павича Денис прочитал почти всего. Игровая проза. Но есть у модного писателя одна штучка, сюжет, рассказ. В антикварной лавке продается куриное яйцо с датой. Купите яйцо и ваш «смертельный день». Взять бы такое яйцо с датой: «16 апреля 2002 года». Да где та лавка? Поздно!
Конечно, о моей затее нельзя никому сказывать, потому что с нормальной точки зрения, это – бред. И мне самому тоже надо срочно развинчивать серое вещество мозга и облучать кровь лазером, как это делали сыну. Я ведь точно не знаю, от чего он расхотел жить. После недели пребывания в «лечебном учреждении» он уже сказал о себе: «Я – труп». И в дальнейшем Денис только пытался привести себя в норму. Форму уравнять с телом, как того требуют законы эстетики. Он бросался под колеса, кидался из окна собственной квартиры, пытался неумело лезвием «Спутник» (надо же – названьице) резать себе вены в ванной. И от того, что это не выходило, еще больше мрачнел. Ему ничего не хотелось делать. В психиатрии это называется «абулия».
Я теперь каждое утро просыпаюсь с мыслью, что сына нет.
Только теперь я понял, что все люди закодированы, зашифрованы на что-то. Они никогда не выдадут сокровенное. Его больница находилась рядом с единственным в России шифровальным училищем имени Штеменко. Само красное величественное здание, флигель с высокими ступеньками. с колоннами приказывало: «Зашифруйся и ты будешь спасен от невыносимой легкости бытия».
Кодировке подвергаемся мы все. Скучно говорить о том, что прежде всего наши души и мозг штампуют средства массовой информации, телевизор, книги, разные умные и безумные люди. Факт, с которым не поспоришь. Никогда уже не будем просты и естественны. Мы не можем жить простыми человеческими, разумными рефлексами. Мы не можем врать меньшими дозами.
Кодируются от алкоголизма, шифруются водкой, кодируются от чрезмерной полноты и, наоборот, приобретают жирок, спасаются от курения, ищут панацею в сигаретах и наркотиках, кодируются от детей, стругают их как заведенные. Кодируются лестью, собственной фантастикой, тайными любовными связями, фарисейскими походами в церковь на Рождество. Кодируются даже счастливые влюбленные. Цветы, стихи, музыку, наряды – женщине, от которой хочешь сначала тела, потом – преданности, в конце – «чтобы отстала».