Ничего этого я не хотел. А хотел я познакомиться с феей. Мне уже понравилась ее аккуратная головка с гладкими, заправленными за уши русыми волосами, чистенькое личико и большие, внимательные глаза. Фея, фея! Русская фея. Просто с картины Васильева прилежная незабудочка.
И она как-то ловко поддалась на знакомство, улыбнулась мне как старому знакомому. Есть такая порода людей, весь мир им – братья и сестры. Я заюлил. И, говоря об этой картине, уже нахваливал только что вдрызг разруганный пейзаж. Нахваливал и представлял другое. В ландшафт вплелись раскинутые на подушке русые волосы и ротик ее, не такой, как сейчас, а искаженный «гримасой страсти». Такой пейзаж мне безумно нравился. Что в этом хорошего – не понимал сам, никакой эстетики, никакого классицизма – физиология.
Фею звали Наташей. Она тут же искренне рассмеялась, угадав мой характер вечного соглашателя. По буддистской религии раньше я был ужом. Я уже возвеличил ранее ничтожного художника В. до уровня талантища и «матерого человечища».
Наташа ловко, даже изящно поддела меня за локоть и сказала, что ужасно голодна, что от этого дурацкого пейзажа только «кушать хоц-ца», что вот эта копна сена напоминает ей голодную клячу. Уффф! Темп был взят. Она не захотела борща, котлет и компота – тогдашний обеденный набор, а тем же изящным макаром сунула меня в кафе «Керамика», где, не задумываясь, молниеносно проглотила все сладкое, что было положено в тарелку, все пирожные, заварные, песочные и бисквитные. И запила шоколад с ванильным тестом маленькими глотками кофе.
– Вот! – откинулась она на спинку стула, потянулась и четко прошептала равнодушным тоном: – А теперь бы надо потрахаться, а?..
Я поперхнулся кофе. Наташа глазами обмерила меня с головы до ног. Я все же успел прийти в себя. И ее заявление принял как само собой разумеющееся, пролепетав что-то о холодном, тьфу, слабом кофе. А в мозгу, как выкинутая на воздух рыбина, колотилась фраза: «Ничего себе!!!»
– Только где? – вызывающе, вот, мол, я какая супер, зыркнула на меня «натурщица» художника Васильева.
Налицо все плоды сексуальной революции. Вначале переспать, а потом и о любви можно ляля справить, если получится. Впрочем, вру, вру, вру как сивый мерин. Да, Наташа супер! Супер и архи! Так вот с лету, без приготовления. Я, воспитанный на примерах советской классики, все-таки думал, что вначале разговоры, потом глаженье ладошки, коленки, потом долгие, нудные подталкивания к кровати. Скромность и только скромность! Целование кружев на широком рукаве. После этого и до тела можно слегка добраться. Через месяц, через два. До морковкина заговенья.
Новизна положения мне даже нравилась.
– Только где? – повторила Наташа. Уголки ее крашенных темным губ вздрогнули. Что-нибудь да всегда выдаст нетерпение.
Эта была блиц-партия. Игра вслепую.
– Друг у меня есть, Володя. К нему рванем…
К нему! На улицу мечтателя, шизонутого на полетах в космос.
Мы добрались до улицы К.Э. Циолковского с остановками. Я, следуя заданному стилю, осмелев, время от времени прижимал Наташу к себе. Ее упругая грудь и плавная попочка бросали меня в давно забытую подростковую лихорадку.
– Погоди, миленький! Погоди, сладенький! – губами щекотала ухо Наташа. – Счас, счас, потерпи, не на клумбе же!
И мы останавливались, целовались. Улица казалось бордово-темной от ее губ. Губы прилипали то к резным наличникам, то к шиферным крышам. Так казалось.
Наконец пришли. Володя Синев без слов отпятился от дверного проема. По моему измазанному Наташиной помадой лицу понял все. Разбег, пока разбег – первая попытка, прыжка не было.
– Ну, маэстро, ты даешь! – пророкотал он своим откуда-то взявшимся басом. И скромно, нарочито потупясь, поцеловал Наташину ручку.
– Мальчики! – Ей не требовалось времени, чтобы освоиться. – Где тут у вас кофе?
И противник всяческой «любови», очернитель липовых, фальшивых женщин Володя Синев как миленький молол в железном цилиндре – ручной мельнице – кофе. Потом он из-за спины, как фокусник, извлек бутылку рижского «Бальзама». Такого еще не было. Володя суетился перед «бабой».
Но Наташа все эти Володины ухищрения сгрудила в кучу и смахнула в помойное ведро.
– Володя, – капризно заявила она, гладя черные волосинки на его руке, – ты, Володя, не в моем вкусе, убирался бы ты, Володя, в кино или во-об-вообще, а, Володя?!
– Из своей квартиры выпирают, – хлопнул глазами Синев, застыл, но потом, ухмыльнувшись, быстренько собрался.
Не успела закрыться дверь, как передо мной уже покачивалась, показывая, что падает, абсолютно голенькая фея. Она, выпятившись, повисла на мне. Русые волосы ее были раскиданы по плечам. Там она оказалась бритой, как татарка. Потом, уже через минуту, волосы были брошены, скорее – уронены на диван, на бархатную подушку. Вот только губы ее никак не менялись, они не хотели превращаться в «гримасу страсти». Наташа все это делала с довольным и умиротворенным видом, как будто ела шоколадные эклеры. Довольно и деловито. И меня чем-то это задело. Я хотел глубокого дыхания, стонов, отталкивания и объятий. Зноя, жара! А это что? Гигиенический секс?!
Я так и спросил:
– Гигиенический секс?
– Й – и – ес! – мелодично пискнула она по-английски и чмокнула мою щеку: – Молчи глупенький, не спугни!
– Кого пугать-то? – прошептал я.
– А вот ее! Тш-тш-тшшш!.. Вот она села, крылышки сложила, тш-тш… И уле-те-ла! Гляди на форточку, сами виноваты, мы ее не закрыли. А теперь я посплю.
И она так же, как и занималась со мной любовью, моментально и чисто, с детской улыбкой на щеке уснула.
Я стал глядеть на нее. Она мне все равно нравилась, несмотря на «гигиенический секс». Я разглядывал ее целый час. И когда Наташа проснулась, я, уже окончательно втюрившийся, прошептал ей в ухо:
– Я тебя люблю!
Она брезгливо отдернулась:
– А я – нет!
– Но мы ведь… – густо покраснел я, опять ничего не соображая.
– Мы только… Мы только с тобой пирожные поглощали и кофе пили, но это не значит, что мы – обжоры и будем это делать всегда. Она улетела. Фю-ить! Занавес опускается, зрители рыдают. Легкий секс – как легкое масло! Маргарин, не больше.
– Кто она?
– Ну, дама, про которую ты сейчас говорил. «Любовь» называется. Любушка выпорхнула в форточку. Это всегда так происходит, посидит, почистит перышки, коготки и – восвояси. Ты неправильно секс назвал: не гигиенический он, а гиенический. Я – гиена, шшш!.. остерегайся! А ты – уж, ужжжасный уж!
На своих пушистых лапах она собралась быстро и одним прыжком сиганула не в фортку, а в дверь.
С гиеной Наташей я встретился через полгода в той же квартире Володи Синева. Она – вот неожиданность – прижималась к нему щекой, терлась, она заглядывала ему в глаза, она вся лучилась, ничуть не фальшивя, ни крохи.
И в этот же вечер Володя, помяв свою коленку, приказал ей, чтобы она забыла дорогу к нему, навсегда выкинула из памяти телефонный номер: «Убирайся!» Он в это время глядел не на скукоженную Наташу, а на меня.
«Вот, маэстро, – торжественно изрек Володя, – моя теория – на практике! Я, используя их же уловки, их же долю женской кокетливости, повернул все дело на свой лад. Не подался всей этой любовной чепухе, сладкому наркозу, гашишу в юбке. В итоге:
– Пускай она поплачет, ей ничего не значит», как писал давненько Эм Ю Лермонтов.
Я кинулся за Наташей, в подъезд.
– Ну, почему ты не он? – Она уткнулась в мой свитер и затряслась, даже зубы цокали: – Почему ты – не он, почему?
– Но я лучше. Я люблю тебя! – Я пытался ей втолковать это.
– Не то, не то, ты мелок, уходи! – разозлилась Наташа. Щеки ее стали горячими и сухими. – Иди туда, уходи!
Я вернулся к Володе Синеву. Он предложил, чтобы уравновеситься, для спокойствия сыграть в шахматы.
– Ты знаешь, – признался он, – я ведь не такой самурай, как ты думаешь, на всякие харакири не способен. Да и губить чужую душу не очень-то любо. Этот спектакль я для тебя устроил. Мне Наташа нравится, но я-то знаю, что пройдет месяц, и она мне жутко опостылит. Лучше лакомство убрать, когда ты только наполовину насладился.
Я ничего не понимал, пошел традиционным ходом Е-2 – Е-4. Хотелось подумать над Володиными словами. Впрочем, что думать, тогда я Владимиру Синеву проиграл, потому что в голове стоял вязкий туман. В тумане отстаивалась обида на экстремальную неверную Наташу и верного приятеля Володю Синева.
Тогда проиграл. Банзай, самурай! Крах этот, как потом оказалось, был моим последним шахматным крахом.
Я не знаю, что со мной случилось с тех пор, повелись чудеса в решете. Короче говоря, стала воочию исполняться то ли песенка, то ли поговорка: «Не везет в картах – повезет в любви». Мне, напротив, не везло в любви, повезло в шахматах.
Я не стал корпеть над шахматными учебниками, разбирать партии Корчного, Каспарова, Карпова, Крамника. Почему они все на «К»? Я почувствовал живую шахматную суть. Фигурки были живыми людьми. И ставя ладью или коня куда-то на другое поле, я чуял то опасность, то скорую красивую победу. Я знал, что ладья через два-три хода съест слона. И выходило так. Меня кто-то невидимый подталкивал за локоток, какой-то крохотный, невидимый дьяволенок. Вот она – подлинная греховность шахматной игры! Я видел, как крепкий, плечистый Синев уменьшается в росте и превращается в карлика, а его бас срывается на фальцет: «Ваш ход, маэстро!» Он блеял.
«Ну, – злорадно тешился я, – это тебе не Наташку соблазнять, а мы вот сюда увернемся!»
Я отступал, я увиливал в сторону, я постилал хворост на яму, чтобы он двинул туда свои полки, и один за другим – три пешки, конь и ферзь грохнулись в западню.
Я смеялся над своим бывшим другом Володей Синевым. Но виду не показывал. Я смеялся внутри. И Володя, умный человек, это понимал. Он в ответ злился. И чем больше злился, тем больше пропускал нужные ходы, оступался, делал нелепости, щипал свою коленку, тер ее, через зубы шумно вдыхал воздух.