Володя Синев, осторожно глянув на жену, потащил меня наверх, в игровую комнату. Окна здесь были из толстого, пуленепробиваемого стекла. Зачем? Разве игроков в бильярд или в шахматы стреляют?.. Володю кокнут в разделочном, пахнущем тухлой рыбой, цеху. Зеленое бильярдное сукно, шары из натуральной слоновой кости. По углам могучие кресла, диваны в вензелях «ВС». Между кресел – отполированный, из дорогого дерева шахматный столик. Я слышал про одно дорогое дерево, сандал.
– Сандал? – спросил я.
– Вот! – показал, радушно улыбаясь, Володя. – Помнишь наши баталии?
– Как не помнить! И споры помню, – кашлянул я, больше переживая за свои пыльные сандалии (слово это произошло от «сандал»): «Куда бы их поставить, неловко, хоть разувайся!»
– Мы сейчас выпьем-закусим. И – за дело.
Володя стал угощать французским душистым «Наполеоном», чем же еще больше угощают везунчики, богачи. Осетриной, икрой. И этим «Боунопарте».
Между тем мы сели за шахматный столик. Наперстки коньяка на меня не действовали. Спиртное всегда коварно. То с пятидесяти граммов полный отпад, а то бутылку выпьешь – ни в одном глазу. Надин диагноз: «Страстная натура!» Сейчас – последний случай.
Рослый, утопающий в комфорте, удачливый Володя опять стал уменьшаться. Я выигрывал. И выигрывал со сказочной легкостью. Володя элементарно зевал фигуры. И опять злился. Как не злиться, у него были рефрижераторы с жирной, норвежской сельдью, громадная игральная комната с телескопом. «Не нравится играть – зри на звезды, вникай в вечность». У него была жена – топ-модель, авто – высшего класса. Его знали и серьезно уважали начальник милиции и прокурор. Он даже к главе города Тихонову ходил запросто, ни секунды не томясь в предбаннике, потому что с тем самым главой Тихоновым они пользовали одну и ту же баню с бассейном, теплым фонтаном и грудастыми, «ажник хрустят», девочками. Володя Синев был величиной. А я существовал мошкой в застиранной рубашке в тайландских, с кривой строчкой, джинсах. Дрозофила, килька в томате. Володя, перед тем, как сдаться, спросил, люблю ли я Шопена. Я сказал: «Обожаю!» Он категорично возразил: «Не люби!»
Его раздирала ярость. А я радовался. Мне не нужен был телескоп в углу, и если хорошо подумать, не так уж я боготворил этого слюнявого Шопена. Вообще, я хотел вниз, в туалет.
– Смотри, – пошутил я, – не своруй фигуру, как Остап Ибрагимович Бендер.
Он усмехнулся:
– Я пока позвоню!
Отстегнул от пояса свой мигающий золотыми угольками сотовый телефон.
А фигура сама влетела ко мне в руки. Королева, ферзь нежного рода. Это была жена Володи Синева – Наташа. Я вышел из туалета и тут же попал в ее тесные объятия. Я отринулся было к обитой резным деревом стене.
– Тшшш, ты! – зашептала Наташа. – Не услышат! – И она опять горячо зашептала: – Спаси меня, миленький, спаси! Я не могу жить с тираном, Калигулой, этим извергом. Он хочет, чтобы я ходила по струночке. А ты знаешь, я ведь – кошка, сама по себе. – Она опять приникла ко мне и впилась губами в мои губы. Мне стало больно. Скользкая пиявка, странно, я к ней ничего не испытывал. Тут она оторвалась: – Давай убежим, давай, я на улице перед тобой разденусь. Растелюсь! На садовой скамейке, давай! Долой стыд! Долой изверга! Хочешь к финнам, в Швецию, к Нильсу, к гусям?
Наташа была жутко пьяна.
Уже повеселевший Калигула взглянул на меня какими-то всепонимающими глазами, словно узрел недавнюю сцену возле туалета и ванной. А действительно, может, там телекамеры?
– Ты, маэстро, не тушуйся, – крякнул Володя. – Сейчас я, конечно, слаб – проиграл.
– Гммм… У тебя счастье в другом…
– В этом не очень, буду врача для Наташки искать, она уже с год как квасит. А я вот, меж прочим, ее боготворю. И понял это, когда выпер ее. Помнишь? Ну да ладно. Теория-то моя лопнула, не нашла практического подтверждения… Я – Наташке – врача, а себе – дорогого тренера по шахматам. Встретимся через шесть месяцев, вот тогда-то тебя и уделаю. У-де-ла-ю! Если ты меня опять распатронишь, то я тебе вручу призовой фондец в долларовом исполнении. По рукам?..
Володя взял плоский мелок с полочки, где мостились шары, и начертил на зеленом сукне бильярдного стола цифру «10 000».
– В долларах? – Я проглотил комок.
Он усмехнулся:
– В них, в них, в баксах…
– А если выиграешь?
– Тогда ты залезешь на крышу, в длинном плаще, помашешь крыльями, как петух, и прокукарекаешь. Расплачиваться надо гласным позором.Вначале я думал тоже тренироваться. Но где и за какие шиши нанимать гувернера? А ведь играю я не по правилам. Я теории не знаю. Я играю, как какой-нибудь деревенский баянист – «по слуху». А ведь что там говорить, хоть баянист виртуоз, но все равно московский профессор из Института Гнесиных его переиграет. Потому как – техника. У меня той техники кот наплакал.
Короче говоря, я попал в безвыходное положение. Давило безденежье. Химические препараты для жены на Диком Западе стоили копейки, центы. У нас один флакон розовых горошин тянул на треть зарплаты. Вот вам и гувернер!
Я дошел даже до того, что зеленоглазая Надя теперь сама угощала меня в «Погребке» хрустящими французскими рогаликами. Полный альфонс! Хотя я лукавлю, Надя была естественна и ей доставляло удовольствие тратить свои маленькие денежки: то – на круассаны, то – на пиво.
– Ешь, миленький, ешь, мой родненький коток!
Она вспомнила детскую потешку про котка, который у бабушки украл сметанку и творог. Бабушка не лыком шита, схватила котка «поперек».
Я не воровал, но все же позволял себя считать «котком», умилялся тому…
А жена? Жену я жалел, и чем больше она истончалась и бледнела, тем больше в меня проникала почти реальная стальная, вязальная спица: «Ах, если бы ее отправить на то целебное, треклятое море! Этим бы я искупил все. Она поправится, и мы разведемся со спокойной душой».
Мне надо было совершить пустяк – выиграть в шахматы и получить десять тысяч зелеными. Откуп. Но ведь Володя тренируется день и ночь, селедку свою забросил.
В думах об этом, как бы выиграть, я перестал даже спать. И уже не ходил на базар, чтобы изгаляться над дилетантами, над этими шахматными пигмеями.
Сами шахматы были собственноручно задвинуты под письменный стол. Так болячку специально на себе раздирают, мазохизм. Я боялся к шахматам прикасаться. Чтобы убить время, я стал читать литературу абсурда – Эжена Йонеску, Беккета, Милорада Павича. Я понял их успех. С первого взгляда они необычны, их произведения кажутся набором белиберды, ареалом случайных лиц и событий, диких поступков. И все же абсурдисты многовариантны. События в их романах и пьесах могут бежать по разным путям, а герои могут внезапно перелицеваться. Это роднит абсурдистов с шахматами. Недаром ведь один из абсурдистов, наш Владимир Набоков, написал шахматную повесть «Защита Лужина». Другой – психологический прозаик Стефан Цвейг – раскроил и сшил «Шахматную новеллу».
«Никогда в игре не победит машина, компьютер! – думал я. – Электроника логична, человек поступает по-разному. У него есть выбор. Фифти-фифти. Этим его наградил Бог. Вот он сам может взять и не пойти на ту встречу с Володей Синевым. Что тогда? Тогда все пойдет наперекосяк. Ленина болезнь перейдет, как пишут медицинские книги, в «терминальную стадию». И все! Он останется вечно виноватым перед ней. Почему? Почему??? Но ведь и через это можно бездумно перешагнуть, лягнуть лежачую. Что такое вина? Ее придумали ханжи. Разве они с Надей не имеют право быть счастливыми?! Нянчить кроху, дышать этим чудом?! А можно, вообще, выиграть эти деньги и поступить чрезвычайно. Смыться! Как ярко выраженный подлец, укатить на Багамы, уткнуться в теплую сиську чужой, чистопородной красавицы. От всех, от всего. Пусть судачат, язык без костей – «людская молва, как речная волна».
Он рассказал жене о будущем решительном шахматном матче с Володей Синевым, сказал и о вознаграждении. Но Лена только приняла это к сведению, отнеслась к важному без энтузиазма. Так слушают сводку погоды, когда вещают о далеком Брно. Жену занимает другое, даже не болиголов. Она сказала, что читает Библию, и почему-то в ней ничего не понимает, тяжело понять.
– А потом, я тут же забываю все, что прочитала! – виновато улыбнулась она. И меня опять пронзила ледяная вязальная спица. И эта спица вылезла из души, оставив там узкую, мертвую ложбину.Наступило двадцать второе сентября, день шахматной встречи. Что-то есть в этих повторяющихся числах мистическое.
Как назло, у жены подпрыгнула температура. Но я знал, что пойду, просто надо было поделикатничать. Утешаю, утешаю себя. Иной раз врем мы на пользу.
– Пойду! – потоптался я у кровати и поправил край простыни.
– Иди, а я в это время… того…
– Что в это время?.. – Слово, которое мы никогда не произносили, было опущено. Но оно толкалось в голове. Слова всегда притягивают за собой события.
– Нет, с тобой ничего не случится! Я приду с бабками, с капустой, с маней-маней, и с понедельника мы махнем на побережье Мертвого моря.
– Настоящего, мертвого, – криво улыбнулась Лена.
– Что ты, что ты? Я останусь.
– Нет, иди, иди! – запротестовала она. – Если что, ведь телефоны есть, всюду есть. Давай!
Я побежал в замок к людоеду Володе, к моему другу, бывшему другу Володи Синеву.
Он уже ждал. В костюме с иголочки. Такие искрящиеся костюмы я видел только в кино. И на стеклянном столике в игровой не было «Наполеона», паюсной икры. Стояли только две кофейных чашечки цвета фуксий и запотевшая бутылка боржоми.
Володя поднял руки, потом крепко обнял меня. Это было неожиданностью. Он был возбужденный, наверное, тоже ночь не спал. Мы притронулись к кофе и сели. Тут Володино возбуждение улетучилось, оно перешло ко мне. Я взглянул на четыре ряда шахмат и ужаснулся: «Сегодня я проиграю!» Шахматы показались мне холодными пиками. И их полированное дерево больше походило на металл.
«Если проиграю – все полетит в тартарары, – решал я. – Что тогда? Ждать чужой сме