но окутывает нас. В течение десяти секунд она становится всё хуже.
Сьюзен делает паузу и закашливается, когда вонь добирается до неё.
– Ох батюшки, – наконец говорит мистер Маккинли. – Боюсь, что этот весьма, а… поразительный аромат издаёт Деннис. Деннис, старая ты гадкая скотина…
Деннис? Да конечно же, нет…?
Да конечно же, да. Услышав своё имя, из-под стола, накрытого длинной скатертью, возникает чёрно-рыжий пёс и, прихрамывая, выходит вперёд. Передняя лапа у него перевязана фиолетовым бинтом. Пёс останавливается и поворачивает седеющую морду в мою сторону.
– Нынче он в основном спит, прямо как я, – говорит мистер Маккинли. – Но сторож из него по-прежнему неплохой, а, старик? Прогнал недавно со двора каких-то ворюг, а? Правда, поплатился за это. Один из сопляков защемил ему лапу калиткой. Чуть коготь не оторвал. Хотя всё уже заживает.
Меня снова захлёстывает воспоминание о том вечере с Кез Беккер. Деннис тем временем начал низко порыкивать. Нет никаких сомнений, что он меня запомнил.
Я стою, почти не шевелясь. Конечно, всем должно быть очевидно, что это был я?
Я с усилием сглатываю.
Глава 31
– Деннис! – говорит мистер Маккинли, и я испуганно вскидываю голову. – А ну прекрати. Это мои гости.
Но Деннис всё продолжает рычать, обнажив зубы и не сводя с меня янтарных глаз.
– Анди, – просит мистер Маккинли, – выведи Денниса, будь так добра? И, Малкольм, не откажешься ли ты распахнуть створки, пожалуйста? – Он видит моё непонимающее лицо и переводит: – Открой окно, будь так добр, паренёк?
Анди уходит, уводя за собой Денниса.
На чуточку ватных ногах я пересекаю комнату и с усилием поднимаю окно, чтобы выпустить наружу Деннисову вонь. Влетающий в комнату бриз запутывается в шёлковых шарфах и играет свисающей с потолка музыкой ветра. Я всё ещё отчасти ожидаю, что кто-нибудь закричит «Ловите вора!» или «Это тот мальчишка, который поранил Денниса!» Конечно, никто этого не делает: в комнате нас всего трое.
Обратно на своё место я возвращаюсь кружным путём. На стене висит коллекция чёрно-белых фотографий мистера Маккинли в молодости – на всех он позирует с разными людьми. Я не до конца уверен, но на одной он как будто бы пожимает руку королеве – она там гораздо моложе, чем сейчас; а на другой он стоит с группой из четырёх молодых мужчин в одинаковых костюмах и с табличкой, гласящей «FAB». Ниже, на деревянном столике, стоит фотография в рамке, на этот раз цветная, на которой мистер Маккинли запечатлён с мальчиком примерно моего возраста – они обнимают друг друга за плечи, как будто они лучшие друзья, а на их лицах сияют одинаковые улыбки.
Мистер Маккинли заметил, что я разглядываю фото.
– Это мой сын. Когда было сделано это фото, он был, наверное, примерно твоего возраста.
Я указываю на фото с королевой.
– А это…?
– Агась. Так и есть, это Её Величество. Личная аудиенция. Балморал, 1968. – Он громко прочищает горло. – А теперь скажите-ка мне вот что. Кто-нибудь из вас слышал обо мне когда-нибудь?
Сьюзен качает головой:
– Нет.
Я говорю то же самое, только в моём случае это неправда. Сердце начинает колотиться чуточку сильнее. Я снова сажусь. Он что, правда собирается нам всё рассказать?
Или он знает, что я натворил?
– Кеннет Маккинли. Мистик Северо-Шотландского нагорья, как меня называли. Вы точно уверены, что не знаете, кто я? Сколько тебе, Малкольм?
– Одиннадцать, – отвечаю я. – Почти двенадцать.
Он закрывает глаза, будто что-то мысленно подсчитывая.
– Вполне логично. Видите ли, всё это было давным-давно. Я бы сказал, что я разочарован, но не совсем уж удивлён. Вы же не журналисты какие-то?
– Конечно нет. Мы дети, – говорит Сьюзен.
– Ох, да нынче не поймёшь, – говорит он. – В прошлом я доверял людям, а они писали про меня всякую гнусную ложь.
Из-за наших спин Анди – которая вернулась в комнату, уже без Денниса – встревает:
– Кеннет. Они из местной школы. Я говорила вам, помните? Они пришли проведать вас в рамках программы по общественно полезному труду.
– Ох, точно. Вы же только что это говорили, а? – Он замолкает и прикрывает глаза. Это продолжается так долго, что я начинаю подозревать, что он уснул, и пихаю Сьюзен в бок. Но потом старик снова поднимает голову. – Анди! Ещё чаю, пожалуй. Будь добра.
Он дожидается, пока Анди выйдет, а потом поворачивает голову и снова откашливается.
– Пришла мне одна махонькая мыслишка. Скрути-ка мне сигаретку и продолжим.
– Скру… скрутить вам сигаретку? – Я поражён. Глаза Сьюзен за стёклами очков удивлённо округляются.
– Да. Эти пальцы больше на такое не способны. Артрит. – Он демонстрирует старые шишковатые ладони и указывает большим пальцем на плоскую меховую сумку, свисающую на кожаном ремне со спинки кресла. – У меня в спорране лежит пачка табаку. Анди запрещено крутить мне сигаретки. Видите ли, это неблагоприятно для моего здоровья – а я плевал на него с высокой колокольни! Машинка тоже там. Я тебе объясню.
Я открываю сумочку – спорран – и замечаю, что рядом, в начищенных кожаных ножнах на ремне, висит нож сантиметров пятнадцати длиной. На его рукояти вырезан узор, напомнивший мне татуировку на руке Качка Билли. Старик видит меня краем глаза.
– Я могу прочесть твои мысли, паренёк, – хрипит он.
Правда может? О нет. Я затаиваю дыхание, ожидая обвинений, которые мне вот-вот предъявят.
– И ответ – да, – продолжает он. – Он острее острого. Аккуратнее с моим дирком!
Я выдыхаю. Несколько минут я вожусь с сигаретной машинкой на коленке, а мистер Маккинли командует: «Нет – многовато табаку, паренёк. Нет, да не так!», пока в конце концов Сьюзен не говорит:
– Давайте я попробую.
И тридцать секунд спустя из машинки возникает почти идеальная сигарета. Мистер Маккинли говорит:
– Роскошная работа, девица! – а меня отчего-то разбирает злость, как будто Сьюзен меня обставила.
Маленькая мисс Совершенство скрутила маленькую совершенную сигаретку.
Мистер Маккинли снова ёрзает, усаживаясь прямо.
– А теперь подайте мне зажигалку да распахните окошко пошире. И держитесь подальше от дыма. Вам это вредно. И музыку включите, а? Только потише. Расскажу вам кой-чего интересненькое.
Глава 32
Старик Кеннет Маккинли неглубоко затягивается скрученной Сьюзен сигаретой, выдыхает дым прямо в окно и снова закрывает глаза. Потом поднимает голову и смотрит сначала на нас, потом на удлиняющийся столбик белого пепла на кончике сигареты.
Я подхожу к проигрывателю и кое-как отыскиваю кнопку включения. Чёрная пластинка вращается, похожая на руку штуковина опускается, и странная нестройная музыка начинается снова. Мистер Маккинли дожидается, пока я усядусь.
– На самом деле я не совсем курю, знаете ли, – говорит он. – Лёгкие у меня уже не те. Мне просто нравится запах. Он помогает мне думать. – В подтверждение своих слов он не суёт сигарету обратно в рот, а держит между пальцами, позволяя дыму завитками подниматься к покрытому пятнами потолку.
Потом он начинает говорить, и ощущение такое, будто он выступает с речью, которую уже произносил раньше.
– Были времена – не так давно, впрочем, – когда казалось, что мир был открыт к новым идеям. – Он делает паузу, потом кидает на нас пристальный взгляд сквозь круглые стёкла очков. – Вы слушаете?
– Да, – хором отвечаем мы со Сьюзен, и это правда. Есть в его манере речи что-то заставляющее слушать.
– Что ж, именно в таком мире я вырос. Всё менялось; всё было в новинку. Реактивные самолёты, пересадки сердца, космические полёты, иностранные праздники, карманные калькуляторы, центральное отопление, цветное телевидение, лекарство от той и от этой болезни, компьютеры, ох – сколько шуму навели компьютеры!
Мистер Маккинли взмахивает сигаретой под носом и возобновляет своё небольшое выступление.
– После жуткой войны с Гитлером мы думали, что создаём идеальный мир! И всё это время мы игнорировали то, что находилось прямо перед нами. Прямо внутри нас. В нас! Хм-м? И поглядите на нас теперь, э? Мы больше заинтересованы в том, чтобы как можно дольше оставаться в живых, чем проживать ту жизнь, что нам отведена.
Я ёрзаю на диване, и бумага подо мной шуршит. По всем признакам, эта речь может затянуться надолго, но мне всё равно. Мне кажется, я знаю, к чему всё идёт, и я хочу, чтобы он добрался до Сновидаторов. Сьюзен подалась вперёд и с энтузиазмом кивает.
– Границы сознательного разума, мои махонькие друзья, никогда не были обнаружены. Что же касается бессознательного… что ж, оно вполне может не иметь границ вовсе. – Старик вздыхает. – Но никто не хочет знать. Нынче не хочет.
Он метко пуляет сигаретой в окно.
– Мы бы хотели узнать, мистер Маккинли! – говорит Сьюзен. Скажи это кто угодно другой – и оно прозвучало бы слишком восторженно, даже жутковато. Но Сьюзен искренна, и это очевидно. Думаю, дело в упоминании сознательного и бессознательного разума: это имеет какое-то отношение к её медитациям.
Тут в комнату с шумом возвращается Анди и начинает принюхиваться, цокать и махать посудным полотенцем в сторону открытого окна.
– Ох, Кеннет! – сердито говорит она. – Вы, видно, думаете, что я вчера родилась! Это и вам-то вредно, а этим двоим куда вреднее, а я имею право на рабочее место без дыма! Он вас попросил это сделать? – спрашивает она нас со Сьюзен.
– Нет, – машинально вру я.
– Да, – отвечает Сьюзен – наверняка так же машинально. Мистер Маккинли клацает челюстью – он явно недоволен, что его прервали.
Я не хочу уходить. Я хочу узнать побольше, но Анди возится с чайным подносом и говорит:
– Остатки своего пирога заберите домой.
Сьюзен поднимается и смотрит на свои аккуратненькие наручные часики.
– Думаю, мы отняли у вас прилично времени, – говорит она, как обычно строго и по-взрослому. – Нам было очень приятно. – Я отчаянно пытаюсь сказать ей лицом и взглядом «нет», но она на меня не смотрит.