Время от времени Сьюзен хихикает, и это хихиканье напоминает мне звяканье чайных чашек на подносе Анди. История про корабль «Санта-Ана» ей нравится. Я слегка преувеличиваю, и она снова смеётся, прикрывая рот ладонью. Когда я добираюсь до рождественских пудингов, она опускает ладонь, улыбается во весь рот и смеётся уже громче, и тогда я осознаю, что никогда до этого не видел её зубов: она всегда улыбается с закрытым ртом.
(Зубы у неё маленькие и белые и, безо всяких сомнений, очень, очень чистые. Если вам вдруг интересно.)
Потом, спустя несколько секунд, Сьюзен перестаёт смеяться. Она поворачивается и кладёт обе ладони мне на предплечье – видимо, выражая таким образом участие. Я видел, как так делают взрослые.
– Но Малки, – говорит она, внезапно сделавшись серьёзной, – мне кажется, это не всецело безопасно.
«Всецело безопасно»? Кто так говорит вообще? Я немедленно жалею, что решил с ней поделиться.
– Безопасно? – повторяю я, внезапно чувствуя раздражение и вырывая руку из её ладоней. – С чего бы это было небезопасно? В смысле… это ж не по-настоящему.
Это сбило меня с мысли, это уж точно. Я как раз подбирался к Сновидаторам, а Сьюзен опять начала важничать. Она складывает ладони на коленях, закрывает на миг глаза, а потом тихо говорит:
– Это сны, Малки. Но это не значит, что всё не по-настоящему.
– Э? Конечно, значит!
– Откуда тебе знать? Моя Мола сомневается даже, что это по-настоящему. – Она машет рукой, стучит кулаком по деревянному забору и смотрит на море. – Всё это. Может оказаться, что это всё сон. Иллюзия. Прямо как мистер Маккинли говорил. Углубляться в подобные вещи может быть… опасно, полагаю. В голове может что-нибудь повредиться. Подумай об этом. Серьёзно, подумай об этом хорошенько, Малки.
То, как она произносит «хорошенько», как будто подразумевает, что я ни о чём толком не думаю, и мне это не нравится.
Какое-то время мы сидим молча, а когда с Фронт-стрит доносится звон церковных часов, Сьюзен говорит:
– Время ланча, чаю я!
Серьёзно, что ли. Кто вообще говорит «чаю я»?
Мы встаём и идём, ничего не говоря, пока не оказываемся на вершине тропы, ведущей от пляжа к Фронт-стрит – улице, которая пересекает всю деревеньку Тайнмут. На углу стоит относительно новое здание – это «Беккер и сыновья», похоронное бюро. Оно выкрашено в бело-синий, окна большие, похожие на витрины, и мне кажется, что хозяева пытались сделать его дружелюбным и современным, но в окнах виднеются всякие штуки вроде надгробий и статуй ангелов, которые ставят на могилы, так что мне всё равно становится не по себе. Как раз в тот момент, когда мы со Сьюзен добираемся до бюро, из боковой двери выходит Кез Беккер. Она живёт в квартире наверху со своими родителями и старшими братьями. Я не поднимаю головы, но мне никогда не удавалось сливаться с местностью.
– Эй, эй, Блонди Белл! – говорит она, будто примеряет новое прозвище, и шагает к нам, засунув руки глубоко в карманы.
Я выдавливаю улыбку и бормочу:
– О нет, ну началось.
Глава 36
– Привет, Кезия. Как дела? – говорит Сьюзен – опять как взрослая.
Кез смотрит сквозь неё, будто не замечая, и обращается ко мне:
– Вижу, ты завёл себе друзей из высшего класса, Белл. – Слово «класс» она произносит, растягивая «а», как Сьюзен. Это неприкрытая насмешка. В ответ я пожимаю плечами.
На эту беспричинную нападку Сьюзен удивлённо моргает. Кез заметила её дискомфорт, как львица замечает нервную газель.
– Знаешь, Кез, я тут спешу, так что… – говорю я и пытаюсь улизнуть. Кез встаёт перед нами, преграждая нам путь – но как бы невзначай.
– Ох, да что ты говоришь? В самом деле? Что, собираешься на ча-а-аепитие?
Я не знаю, почему делаю то, что делаю: то, что меняет всё. Хотя вообще-то знаю: в целях самосохранения.
Я смеюсь.
Знаю, знаю. Сейчас вы меня возненавидите, да? Но вы просто не знаете Кез Беккер. С ней лучше не ссориться, а иногда для этого приходится делать непростой выбор. Так что я смеюсь над тем, как Кез нелепо передразнивает произношение Сьюзен. А потом, что того хуже, добавляю кое-что от себя.
– А потом на урок пикколо? – И как только слова слетают с моих губ, я чувствую себя гнусно и виновато и немедленно хочу взять их обратно, но уже поздно: я принял сторону Кез. Я поспешно выдавливаю «ха-ха!», чтобы подстраховаться, потому что знаю, что через несколько секунд мне придётся говорить: «Это была шутка, Сьюзен!»
Сьюзен останавливается прямо посреди улицы и, не обращая на Кез ни малейшего внимания, всем телом поворачивается ко мне, обиженно и удивлённо моргая. Она буквально заикается – настолько она огорчена. Губы у неё дрожат.
– Ты… ты знаешь, в чём твоя проблема, Малки Белл?
Я невольно перехожу в наступление, хоть и осознаю, что задел её.
– Нет, Сьюзен Тензин. И в чём же моя проблема? – Тон у меня сердитый и дерзкий.
– Ты сноб.
Что ж, это меня удивляет.
– Это я-то сноб? Говорит мне напыщенная девчонка, которая играет на пикколо и у которой огромный сад?
– Вот именно. И ты только что это доказал. Ты смотришь на меня свысока из-за моего происхождения, из-за того, как я говорю! Всё это никак не относится к тому, кто я есть на самом деле, но ты решил, будто ты лучше меня. Разве не так поступают снобы?
Я злился на Сьюзен, но обижать её не хотел.
– Я не думаю, что я лучше тебя.
– Да, ещё как думаешь! Ты подшучиваешь над моим акцентом, думаешь, что я живу в хорошем доме и что я полагаю, будто превосхожу тебя, хотя я всего лишь пытаюсь быть дружелюбной. Ты даже стыдишься, что кто-то увидит, как ты вылезаешь из моей машины. Ты и понятия не имеешь, Малки, сколько в школе таких людей, как ты. О-о, поглядите на неё, маленькая мисс Совершенство! Судят других, ничего о них не зная! И что же я делаю? Я делаю, как говорит мне папуля: не высовываюсь, усердно тружусь и вступаю куда только можно. В оркестр, в библиотечный клуб, в ОПТ – куда угодно. Я думала, ты не такой, Малки. Я правда так думала. Я думала, мы друзья. Но это не так: ты такой же сноб, как все остальные, и я тебя ненавижу!
Она не повышает голос, а последнюю фразу почти что шепчет. Но я вижу, что глаза у неё влажные. Хотел бы я взять свои слова обратно. Я правда не собирался обижать Сьюзен.
А всего пять минут назад мне нравилось, как она ловит каждое моё слово.
– Я… я просто пошутил, – бормочу я.
– Ты что-то утаиваешь, Малки Белл. Я думала, ты собираешься мне рассказать, думала, ты доверяешь мне, но знаешь что? Мне больше неинтересно. А твои сны? Не только ты можешь так делать, знаешь ли. Ты вовсе не такой уж особенный.
Я не успеваю попросить прощения, потому что она разворачивается и бежит через дорогу и по переулку к своей улице.
Мы с Кез смотрим ей в спину. Потом Кез цокает.
– Девицы из элиты, друг мой Белл. Одни проблемы от них. А чего она там про сны говорила?
– А, да ничего. Она чокнутая.
Я уже собираюсь уходить, когда Кез говорит:
– Постой-ка. А ты думал над моим Хэллоуинским испытанием? Только я его усовершенствовала, и…
Я её перебиваю.
– Нет, Кез. Не думал. Мне вообще кажется, что это ужасная идея!
И где была эта смелость две минуты назад, когда я должен был вступиться за Сьюзен Тензин?
Кез делает шаг вперёд и достаёт руки из карманов.
– Ты просто трусливый, как цыплёнок, а, Белл? – Она начинает хлопать руками, изображая цыплёнка, когда позади нас раздаётся низкое рычание мотоцикла, и мы отскакиваем с дороги. Мотоцикл резко притормаживает между нами, и мотоциклист поднимает визор на шлеме.
Это оказывается папа Кез. Он кивает мне, а потом говорит:
– Вот ты где, Кезия! Твоя ма тебя зовёт. Я поехал на берег. – Он ждёт. Кезия не двигается. – Живо, Кез. Шагай. Топ-топ.
Именно это мне и нужно. Папа Кез жмёт на газ, и мотоцикл с рычанием срывается с места и несётся по Фронт-стрит, а я быстренько иду в ту же сторону, куда ушла Сьюзен. Кез с разъярённым видом остаётся стоять перед витриной похоронного бюро; из-за её плеча выглядывает каменный ангел.
Потом выражение её лица сменятся ухмылкой, и она снова машет руками, как крыльями.
Я топаю домой. «Просто молодчина, Малки», – с горечью думаю я. Кажется, я больше ничего в жизни не контролирую, а ещё даже не обед.
Скорей бы лечь спать.
Глава 37
Вечером Качок Билли опять приходит к нам. Он приготовил салат – по крайней мере, это радует маму, она даже зачем-то накрасилась. Хотя она и без макияжа хороша, как по мне.
Поскольку Билли приготовил еду, мама говорит, что он может выбрать, что мы будем смотреть, и он, конечно же, выбирает что-то про Вторую мировую войну.
У нас нет денег на подписку на «Нетфликс» и всякое такое, так что он принёс DVD-диск с какой-то комедией о человеке, притворяющемся Адольфом Гитлером, – мне не особо по душе, но мама с Билли смеются и даже Себу вроде бы нравится.
Не успевает фильм закончиться, как я говорю, что иду спать, и Себ тут же увязывается следом.
– Ты в порядке, дружок? – спрашивает мама. – Ты какой-то очень тихий. Так и не рассказал, как вы сегодня сходили в гости от школы.
– Всё нормально. Завтра расскажу.
Билли встаёт и садится на диван поближе к маме, потому что оттуда лучше видно экран.
– Он просто устал, ага, приятель? Ну давай, иди ложись! – Что ж, то, что Билли отсылает меня спать, – это странновато, но я всё равно уже на полпути в спальню.
Как только мы поднимаемся, Себ заявляет, что во сне нам нужно убить Адольфа Гитлера.
– Это будет фупер! – говорит он. – Мы будем мальчиками, которые совершат убийство массового убийцы! – (Попробуйте выговорить это без передних зубов, слабо?)
Мы стоим наверху лестницы. Я слышу, что фильм закончился; раздаётся хлопок винной пробки, и теперь мама с Качком Билли обсуждают, что нужно покрасить забор между нашими задними дворами, и смеются. (Понятия не имею, что такого смешного в покраске забора.)