Мне очень, очень не хочется здесь находиться. Для начала, после школы я должен отправляться прямиком домой. У мамы дополнительная смена на работе. Она написала «Вечером поговорим», и вряд ли это будет весёлый разговор. Более того, я должен быть дома, когда Себ вернётся со своей вратарской тренировки, а у меня неприятностей и так по горло.
Впрочем, ключ у него есть. Несколько недель назад я бы с уверенностью сказал, что он меня сдаст. Теперь же мне придётся на него положиться…
Сьюзен, идущая впереди, болтает что-то, как будто она взрослая и проводит мне экскурсию.
– Мы здорово продвинулись. Тут было просто ужасно, когда мы въехали, но мамуля считает, через пару недель всё будет в лучшем виде.
Её мама. Я никогда её не видел, но с другой стороны… с чего бы мне?
– Она дома? Твоя ма? В смысле, мама?
– Она уехала в Лондон на кое-какие встречи. Возможно, папуля вернётся домой. То есть это я говорю «домой»: он здесь никогда не жил. – Секунду мне кажется, что она собирается рассказать о своём папе побольше. Теперь мы стоим у передней двери, свежевыкрашенной в элегантный тёмно-синий цвет. Сьюзен прикусывает губу и кидает на меня быстрый взгляд. – Он, эм… – Она умолкает, потом начинает снова. – Дом был довольно запущенный. Но мы только такой смогли себе позволить после… после того, что случилось.
Она пытается мне что-то рассказать? Я смотрю на неё, но она уже открывает дверь.
Я вхожу, и у меня немедленно появляется чувство, будто меня укутывают в толстое одеяло. Я стою в маленькой прихожей, заполненной комнатными растениями, а дальше виден тёмный коридор со старым потёртым ковром. И пахнет в доме как-то по-особенному. В воздухе витают запах чистящих средств и тёплые успокаивающе ароматы специй, напоминающие мне дни, когда мама готовит карри.
– Обувь! – командует Сьюзен, и я снимаю ботинки. Она поднимает их и аккуратно ставит на обувницу, а потом вручает мне пару серых фетровых тапочек из ящика. Наверное, она заметила выражение моего лица, хоть я и пытаюсь изо всех сил сделать вид, что ничего необычного не происходит. Она полуухмыляется, как всегда.
– Это всё мамуля. Она немножко, эм… категорична насчёт подобных вещей. – Сьюзен делает вдох, и я понимаю, что она собирается рассказать мне больше, но в эту секунду со второго этажа раздаётся пронзительный старческий голос Молы, говорящий что-то на тибетском. Сьюзен вопит что-то в ответ, и, когда наши взгляды встречаются, мы оба понимаем, что момент упущен.
Сбоку от коридора расположена комнатушка, в которой темным-темно, когда Сьюзен открывает дверь, а когда она щёлкает выключателем, тусклый свет озаряет древний на вид бархатный диван, обращённый к огромному экрану.
– Ого! Домашний кинотеатр! Ты здесь смотришь телик?
Я забываю, что телевизором она, скорее всего, не пользуется.
– Не совсем. Это здесь было, когда мы въехали. Но кино здесь смотреть здорово. Мола тут включает свои старые индийский фильмы.
Она указывает на полку со старыми видеокассетами в ярких коробках.
Я сбит с толку.
– Я думал, она с Тибета?
– Да. Только тибетских фильмов почти нет, а китайские она не смотрит, так что любит эти, на хинди с английскими субтитрами, если удаётся раздобыть.
– Ого, – говорю я. – На скольких языках она говорит?
– На уйме. На тибетском, ясное дело. На ладакхском, языке её детства. На кантонском, если приходится. Немного на хинди и на непальском. На английском… – Сьюзен поворачивается к шкафу. – Дай мне минутку, я всё включу.
Она открывает шкаф – внутри обнаруживаются самые разные похожие на коробки устройства с торчащими проводами. Я вижу, что один из них – это DVD-плеер, но остальные распознать не могу.
Я осторожно достаю парочку кассет с полки. Некоторые названия написаны волнистыми буквами, которых я не понимаю. Другие я могу прочитать, потому что буквы у них такие же, как в английском, но понять всё равно не могу. На одной коробке нарисованы молодые люди, с любовью глядящие друг на друга. Сьюзен аккуратно забирает у меня кассету.
– Мола любит романтические фильмы! Правда, Мола?
Старушка стоит в дверном проёме, наблюдая за нами и улыбаясь.
– А! Это мой любимый Сонный мальчик! – радуется она. – Как хорошо, что ты пришёл к нам в гости! Смотрите фильмы? – Она указывает на кассету, которую я держу в руках. – Этот я люблю больше всего. Такая замечательная история. Я смотрю его по меньшей мере раз в год. Что сейчас смотреть собираемся?
Сьюзен достаёт кассету из пакета и показывает её бабушке.
– Это старая VHS, которую нам одолжил мистер Маккинли. Помнишь – тот пожилой человек, которого мы навещали? Малкольм вот хочет узнать, что на ней.
Мола прищуривает маленькие глазки.
– Может ли оно оказаться… ох… неподходящим для детей, а? Вдруг оно слишком жестокое или, или… неприличное, или что-то ещё, нет?
Сьюзен задумывается на мгновение, а потом говорит:
– Мола, это… это часть школьного проекта по общественному труду. – Она поворачивается ко мне. – Правда, Малкольм?
– Да! – говорю я с преувеличенным энтузиазмом, но, кажется, Мола этого не замечает. – Да, это для школы.
Мола недоумённо хмурится.
Сьюзен объясняет:
– Домашнее задание, Мола.
– А! Домашнее задание! Хорошая девочка! Ты должна делать много домашнего задания, чтобы стать дипломатом, как твой pha. Ты тоже любишь домашнее задание, мальчик?
А, это она мне.
– Эм… я… эм-м…
– Малки обожает домашнее задание, Мола. Правда, Малки?
Пожилая леди одобрительно кивает и подмигивает мне, как будто она и не сомневалась, что я обожаю домашнее задание. Как бы не так.
– Я так и знала! Сьюзен всегда выбирает очень умных друзей. Очень хорошо. Но я посмотрю с вами, вдруг там что-то неприличное. – Она тяжело усаживается. – А теперь принеси мне чай, потому что ты очень хорошая девочка, Сьюзен. И масляный пирог. И ещё одну подушку.
Я сажусь на потёртый бархатный диван, пока Мола улыбается мне в молчаливом восторге, что Сьюзен завела друга, который обожает домашнее задание.
Глава 50
Сьюзен зачитывает сделанную от руки надпись на наклейке.
– Тут написано: «Шотландия: громкая и живая – май 1981». – Она вставляет кассету в плеер и нажимает «Воспроизведение».
Картинка слегка нечёткая, цвета слишком яркие и размытые, да и звук не очень, но всё работает.
Программа начинается с музыкальной заставки, которую как будто исполняют на аккордеоне, и фотографий шотландских видов – холмов, замков и того знаменитого моста, а ещё оленя с рогами и всякого такого прочего. Потом появляется название программы – большими клетчатыми буквами:
ШОТЛАНДИЯ: ГРОМКАЯ И ЖИВАЯ
ВЕДУЩИЙ РОББИ ФЕРГЮСОН
По освещённым ступеням в телестудию спускается улыбающийся мужчина, и аудитория аплодирует и ликует. У него густые обвислые усы и длинные волосы, прикрывающие уши. Одет он в мешковатый тёмно-зелёный костюм с крошечным узким галстуком, и даже если бы я не знал, что это передача из 1980-х, я бы и так понял, что она древняя.
– …подготовили для вас замечательную программу! Я встречусь с женщиной из Данди – обладательницей самой большой в Шотландии коллекции антикварных баночек для джема, а наш сногсшибательный репортёр Донни Грейг тем временем сбивается с ног, выясняя, как люди по всей стране готовятся к королевской свадьбе, и сегодня он находится в Галашилсе, в прекрасном округе Скоттиш-Бордерс. Ты здесь, Донни?..
– Это та передача? – спрашиваю я Сьюзен.
– Во что, ради всего святого, он одет? – восклицает Мола. – Он выглядит, как огромный…
– Ш-ш… смотрите.
Камера возвращается к Робби Фергюсону.
– …мой первый сегодняшний гость. Многим из вас известный как Мистик Северо-Шотландского нагорья, Кеннет Маккинли почти два десятилетия гастролировал по шотландским театрам с замечательным представлением, сочетающим телепатию, левитацию и – о да! – капельку мистики, и оно было так поразительно, что многие люди начали думать, что это всё правда! Перед тем как исчезнуть из поля зрения общественности, он подружился со многими знаменитостями, такими, например, как «Битлз». А теперь он вернулся. Вот небольшой отрывок из его представления в театре «Павильон» в Глазго десять лет назад…
На экране появляется сцена, на которой мужчина – в нём легко узнаётся Кеннет – в килте говорит со стоящей с ним рядом женщиной. Запись чёрно-белая.
– А теперь, Морин, – говорит Кеннет со своим мелодичным шотландским акцентом, – я бы хотел, чтобы вы взяли меня за руку. – Женщина так и делает, и они вдвоём стоят бок о бок. Другой рукой Кеннет тянется к свисающему с его ремня короткому мечу, и я резко вдыхаю.
– Смотри, Сьюзен! Это… это та штука, которая висела у него на кресле!
В этом не может быть сомнений. Камера показывает крупным планом резную рукоять.
– В другую руку возьмите мой дирк, Морин, вот так, а когда я велю, медленно поднимайте его.
Кеннет роняет голову на грудь, будто заснув. Проходят секунды, театральный оркестр играет медленную, жутковатую мелодию.
– Поднимайте кинжал, Морин. – Она поднимает, и Кеннет, драматично вскидывая голову и распахивая глаза, велит: – Взлететь!
Морин ахает. Ступни Кеннета, всё ещё держащего женщину за руку, немного приподнимаются над сценой. Сантиметр, два, три. По залу прокатывается волна аплодисментов, становящихся всё громче. Ноги Кеннета оторвались от пола уже по меньше мере на десять или пятнадцать сантиметров. Он взлетел!
– Вот это да! – затаив дыхание, произносит Мола.
Кеннет на экране поднимает голову и говорит:
– Теперь, Морин, пожалуйста, проведите надо мной и за мной рукой, чтобы убедиться в отсутствии лески или чего-то подобного. И осторожнее с моим дирком! – Она проводит рукой вокруг него. Толпа снова аплодирует.
Кеннет медленно опускается, пока обе его ступни не оказываются снова на сцене. Он благодарит Морин, суёт кинжал обратно в ножны, с достоинством благодарит публику за аплодисменты и напоследок говорит: