На стене кухни висит фотография красивого мужчины с блестящими чёрными волосами, прямо как у Сьюзен. Мола видит, что я на неё смотрю.
– Мой сын, – поясняет она.
– Папа Сьюзен? – Она кивает, и я выхожу следом за ней обратно в сад. Она устраивается на подушечке, положив её на скамейку. Я не могу сидеть.
– Он в тюрьме, – говорит Мола таким обыденным тоном, каким могла бы сказать: «Он пошёл в магазин».
– Да, Сьюзен говорила, эм… – Я не знаю, что сказать. Что вообще говорят в таких ситуациях?
Тут приходит Сьюзен, неся нагруженный поднос. Мола смотрит на него и издаёт одобрительный гортанный звук.
– Я решила, что тебе не понравится po-cha, Малки, – говорит Сьюзен, – так что принесла тебе обычный чай. – Она видит, что мне как-то неловко. – Po-cha – это тибетский чай.
– Лучший чай! Все его любят, – встревает Мола. – Он из чайных листьев и…
Я уже узнаю запах.
– Ячьего масла?
Мола расплывается в улыбке.
– Умный мальчик!
– Но к нему надо привыкнуть, – добавляет Сьюзен.
– Чепуха! Я пью его с самого детства!
– Тибетский чай, – говорит Сьюзен, – готовят так: кипятят чайные листья, а потом добавляют ячье масло и соль. Он… необычный. Мне он нравится!
Мола сияет.
– Видишь? Хорошая девочка, Сьюзен! – Она делает глоток масляного чая. – Эту козлиную мочу Малкольм пить не будет. – Она хватает чай, который Сьюзен налила мне, и выплёскивает его в траву за своей спиной, а потом спрашивает: – Малкольм? Сонный мальчик? Ты в порядке? – Она вручает мне чашку и говорит: – Пей. Это вкусно.
Я неуверенно подношу чашечку ко рту и замираю. На меня нахлынуло какое-то чувство – будто туча набежала на солнце.
Я таращусь на свою чашку, вдыхая странный запах и моргая.
– Я… Я… – Я обнаруживаю, что мне трудно говорить. Я смотрю на Сьюзен. – Сьюзен… я сплю? Прямо сейчас?
Глава 56
– Малки! Зачем ты сейчас об этом спросил? Нет. Нет, ты точно не спишь! – в голосе Сьюзен слышится тревога.
Странное чувство пропадает так же быстро, как возникло.
– Прости… меня просто немножко… флешбэкнуло. – Я решительно трясу головой. Чтобы окончательно убедиться, я смотрю на часы на телефоне. Всё нормально. – Взлететь, – говорю я себе. Я не взлетаю. Я облегчённо выдыхаю.
У меня в голове будто щёлкнули выключателем.
Я что-то услышал? Что-то увидел?
Нет. Я почувствовал запах чая!
– Я уже в порядке, – говорю я, и это правда. Я действительно чувствую себя нормально, но некоторое время говорить мне не хочется. Я смотрю на Сьюзен и Молу – они обе сидят, полуприкрыв глаза, будто наслаждаются тишиной в той же мере, что и я. Я отпиваю глоток чая и тоже закрываю глаза.
Я слышу вопли чаек, и отдалённое гудение машин на прибрежной дороге, и тихий шелест дерева на улице, и звяканье велосипедного звонка, а где-то вдалеке – так далеко, что, может, мне это кажется – детские крики.
Есть кое-что ещё: до меня не сразу доходит, что это флажки, образующие шатёр вокруг столба в саду, трепещут на ветру, и я вспоминаю тот вечер – всего несколько недель назад, но чувство такое, что прошла целая вечность – когда впервые услышал и увидел их, а ещё познакомился с Молой.
У меня создаётся впечатление, что если бы я мог ещё сильнее отстраниться от сегодняшнего дня, я услышал бы, как плывут облака, или как пронзительно гудят солнечные лучи, или успокаивающе жужжит голубое небо, и всё снова стало бы хорошо.
Но я не могу этого сделать. Я открываю глаза и обнаруживаю, к своему смущению, что Сьюзен и Мола обе смотрят на меня. Мола улыбается и кивает.
– Добро пожаловать обратно.
– Я что-то… задумался.
– Хорошо, – говорит она. – Многим людям стоит так делать! Тишина не пуста, Малки: она полна ответов.
– Я тут подумала, – подаёт голос Сьюзен, аккуратно ставя чашку на блюдечко. – Малки. Ты думаешь, Себ каким-то образом «попал в ловушку» сна, который… который ты создал?
Я вздыхаю.
– Наверное. В смысле… можно и так сказать. Неудивительно, что мне никто не верит.
– Он может управлять сном, который ему снится?
– Не знаю, на самом деле. Немного, я думаю. Но, очевидно, недостаточно, чтобы проснуться. Что-то пошло не так.
Сьюзен смотрит на свою бабушку.
– Ты слышала о подобном, Мола? О таких общих снах?
Мола не смотрит на нас, вглядываясь куда-то вдаль так пристально, что я поворачиваю голову узнать, что она там увидела, но не вижу ничего.
Она медленно кивает.
– Я о таком слышала. У меня был лама – наставник, – который об этом рассказывал. Он точно верил, что такое возможно. Может, вера – это всё, что требуется.
Следует долгая пауза, прежде чем Сьюзен заговаривает, и я опять слышу ор чаек.
– Так… Малки… ты можешь отправиться в тот же сон?
Я обдумываю её вопрос.
– И… и что сделать?
– Что ж, ты говоришь, что твои силы уменьшаются, чем дольше ты находишься во сне?
– Да, примерно так всё и происходило.
– И в то же время возрастает реальность сна? Так что у тебя болела рука после укуса крокодила, а у Себа на запястьях появились отметины от верёвок?
– Наверное, так. Это и сейчас происходит? Я не знаю наверняка.
– Что ж, я, конечно, не знаю тоже. Но, судя по всему, происходит именно это. Разве нет?
Я вроде как киваю, но как-то не нахожусь, что сказать, и сад погружается в прежнее молчание. Мола так ничего и не говорит. Она слушает, переводя взгляд крошечных тёмных глаз со Сьюзен на меня, пока мы разговариваем. Потом встаёт под аккомпанемент своих хрустящих и потрескивающих суставов и идёт по саду. Она останавливается и оглядывается.
– Вы идёте.
Это не вопрос.
– Красивые, – говорю я, имея в виду верёвочки с разноцветными флажками, к которым Мола нас привела. Вблизи их шелест оказывается куда громче, чем я ожидал. Я добавляю: – А для чего они?
Мола обратила лицо к солнцу.
– Это молитвенные флажки, – объясняет Сьюзен. – Тибетская традиция. Мы считаем, что ветер уносит молитвы.
Я киваю.
– Уносит их к Богу, так?
Сьюзен качает головой.
– Мы не верим в Бога. Или по крайней мере в «божественного» Бога. – Она делает паузу, давая мне всё обдумать, и я ловлю себя на мысли, что мне стоило слушать внимательнее на уроках религиозного образования старой миссис Панчон. – Мы верим в молитвы, и нам нравится думать, что ветер разносит наши молитвы о сострадании и надежде по всем уголкам мира.
Я провожу ладонью по бледно-розовому хлопковому флажку.
– Они очень старые, – говорю я. – И выцветшие.
– Так это хорошо! Это значит, что молитвы уносятся.
Мы оба вроде как ждём Молу, которая и позвала нас к флагштоку, но она просто стоит молча. Как раз в тот момент, когда всё становится немножко неловко, она смотрит на меня так пристально, что мне хочется отвернуться, но это кажется невежливым, так что я заставляю себя смотреть на неё в ответ.
– Я предупреждала тебя. Помнишь? Я говорила: «Внутри твоя голова больше, чем снаружи. Там легко потеряться».
– Мола, – протестует Сьюзен. – Бедному Малки уже и так плохо.
Мола отмахивается, как будто сейчас мои чувства – самая незначительная вещь на свете.
– Сколько тебе лет? – спрашивает она.
– Мне… мне почти двенадцать.
– Хах. Уже взрослый, мог бы сообразить. Мой дедушка был в твоём возрасте учитель маленьких детей. Хочешь знать, что я думаю?
Она так пряма и откровенна, что я медлю, и она снова спрашивает:
– Хочешь, Сонный мальчик?
Сьюзен твёрдо говорит:
– Мола. Малки пришёл сюда не для того, чтобы ты или я рассказывали ему, что надо делать. Он не виноват. Он просто напуган.
– Нет, Сьюзен. – Я вздыхаю. – Она права. За этим я и пришёл.
– Да! – довольно восклицает Мола. – Он напуган! Как и должен. Так-то, связываться с такими вещами. Для тебя это всё как видеоигра, а? Бам-бам-бам, вот я умер, нажму «переиграть», новая жизнь. А тут оказывается, что всё по-настоящему! Эти сны, как мы их называем, milam… это результат многолетнего изучения, размышлений, многовековых медитаций. Многовековых, мальчик! И тут приходит этот тип со своей… игрушкой, – она выплёвывает это слово, будто оно мерзкое на вкус, – и ты ждёшь, что это всё будет весёлая игра, ля-ля-ля? А?
Что я могу сказать? Уголки моих губ опустились от скорби и стыда, а хуже того, из одного глаза катится слеза. А эта маленькая свирепая старушка продолжает нападать на меня, пока Сьюзен стоит рядом, не останавливая её. Хотя как бы она могла это сделать, я понятия не имею.
Я задаю вопрос так тихо, что я не уверен, слышен ли он за трепетанием молитвенных флажков.
– Что мне делать?
Мола делает шаг вперёд и встаёт передо мной.
– Ты спрашиваешь? Ты спрашиваешь моего мнения?
Я киваю.
– Потому что, знаешь ли, мнение пожилой леди значит не очень много. Но, – она поднимает палец, – если ты спрашиваешь меня, я скажу тебе – вернись туда. Ложись спать под этой своей игрушкой и сделай то единственное, что можешь. Вернись в свой сон. И пока ты там, прыгни в неведомое. И возьми с собой брата. Ты можешь исправить то, что испортил, Сонный мальчик.
Я не понимаю ничего из того, что она говорит. Звучит как полный бред. Прыгнуть в неведомое?
– Что вы имеете в виду, Мола? – спрашиваю я, всхлипывая и утирая глаза. Я не собираюсь больше плакать, потому что пытаюсь сконцентрироваться на том, что только что сказала эта странная старушка.
– Ты должен добраться до края своего сна и пойти дальше. Выйти за пределы.
Я моргаю, глядя на неё, не в силах понять, и она улыбается мне.
– Поймёшь, когда доберёшься туда. Иногда величайшие путешествия совершаются без карты.
Потом она складывает ладони вместе и говорит.
– Ну вот. А теперь время йоги. Прошу меня извинить. Пусть всё будет хорошо – tashi delek. – Она разворачивается и уходит назад в дом, оставляя нас со Сьюзен стоять у флагштока.