– Знаешь, как бывает, когда останавливаешь видеоигру, и персонажи по-прежнему двигаются, но ничего особо не делают?
Сьюзен неловко полупожимает плечами. Ну конечно, какая из неё геймерша.
– Неважно. Когда ты берёшь джойстик, игра возобновляется.
Сьюзен кивает.
– Значит… тебе нужно возобновить свой сон.
Я в отчаянии надуваю щёки.
– Вернуться туда и что? Вытащить его? Как это должно сработать?
Сьюзен говорит:
– Может, как Мола сказала. «Иногда величайшие путешествия…»
Мы договариваем хором:
– «…совершаются без карты».
– Вот только, – говорю я, – Сновидатора-то у меня нет. Правда, у меня была мысль: можно поискать в интернете, на Ибее или где-то ещё…
Сьюзен качает головой.
– Я уже смотрела. Везде. Я даже не уверена, продал ли он хоть один. Может, после той телепрограммы он просто сдался.
Я с несчастным видом киваю.
– Но мы знаем, где есть ещё один, правда, Малки? – говорит она.
Некоторое время мы молчим, размышляя.
Мы как будто ходим вокруг да около, и Сьюзен наконец решается и говорит прямо:
– Сновидатор. Он в похоронном бюро Беккеров на Фронт-стрит.
При одной только мысли по моему телу пробегает холодок.
– Но где именно? В… в его гробу?
Сьюзен прикусывает губу, раздумывая над ответом.
– Не знаю, Малки. Но я бы сказала… возможно? Ну то есть разве не так люди поступают? В разных там фильмах? Вот ты умер и всё такое, лежишь одетый в свой лучший костюм – или, в случае Кеннета Маккинли, килт, – а в руке у тебя фото, или ожерелье, или что-то, что было для тебя важно.
Это правда? Так всё и бывает? Сьюзен выглядит как-то не очень уверенно. Я делаю глубокий вдох и говорю:
– Я не хочу этого делать.
– Что делать, Малки?
– Даже говорить не хочу.
– Что говорить, Малки?
Я понимаю, к чему она ведёт. Это хитро. Она заставляет меня сказать это вслух. А как только я скажу, оно станет реальнее. Я выдавливаю из себя слова.
– Я… мне придётся украсть… последний в мире Сновидатор у… у мертвеца?
Сьюзен улыбается – немного печально, как будто знает, насколько тяжело мне это даётся.
– Да. Но не тебе. А нам.
– А ты тут при чём? Почему ты мне помогаешь?
Она поправляет очки и смотрит на меня своими бездонными тёмными глазами. Как будто я задал самый тупой на свете вопрос. Ей самой ответ кажется совершенно очевидным, и, поскольку теперь я её знаю, я понимаю, что она говорит чистую правду, и мне становится приятно.
– Потому что я твой друг, – отвечает она.
В этот момент что-то между нами меняется. Отныне что бы ни случилось – что бы ни произошло с Себом – я в этом не один.
Я открываю мамин ноутбук, и пару мгновений спустя мы разглядываем похоронное бюро в режиме просмотра улиц.
Беккер и сыновья
Ритуальные услуги и надгробные плиты
Это довольно нового вида здание, состоящее из двух соединённых друг с другом частей: вот приёмная с современными стеклянными дверями и большими окнами, а рядом с ней крыло покрупнее, с узкими окнами под крышей и двойными дверями в дальнем конце. Я с усилием сглатываю. Это безумно, абсурдно, противозаконно, опасно и просто странно. Но, возможно, это мой единственный шанс.
– С чего нам вообще начать? – хриплю я. В смысле, я и раньше творил всякую сомнительную фигню и вечно попадал в неприятности, но это совершенно новый уровень сомнительной фигни. Тем страннее тот факт, что рядом со мной сидит девочка, которая, наверно, за всю жизнь не сделала ничего плохого, и что именно она и предложила эту идею.
– Не знаю, – говорит она. – Но нам нужно сделать это поскорее, так? Времени у нас немного. Думаю, сегодня вечером.
Тут я слышу, как по лестнице спускается папа, и быстренько закрываю окно браузера. Папа входит на кухню и явно несколько удивляется при виде Сьюзен.
Она встаёт – встаёт! – и говорит:
– Здравствуйте. Я Сьюзен Тензин. Друг Малки.
Ого, взрослые же обожают такую дребедень, а?
Папа останавливается, устало улыбается ей и отвечает:
– Здравствуй, Сьюзен.
– Мне очень жаль, что так вышло с Себастьяном.
– Спасибо, милая.
– Я как раз собиралась уходить, правда, Малки?
Десять минут спустя мы с папой едем в машине обратно в больницу. Уходя, Сьюзен сказала мне:
– Я тебе попозже напишу, – и мысль об этом и о том, о чём мы практически договорились, заставляет меня притихнуть.
Я что, правда только что согласился на это? Я не совсем уверен. Я до сих пор отчасти надеюсь, что – каким-то образом – заберу наши Сновидаторы из больницы. Из-за этого в машине я помалкиваю.
Папа, кажется, и не против. Может, он тоже считает, что тишина полна ответов.
Глава 63
Бабуля и дядя Пит – это мамины мама и младший брат, и к тому времени, как мы приезжаем в больницу, они уже там, сидят с мамой в бежевой комнате под нарнийским львом Асланом.
Между ними стоят коробка салфеток и пустые стаканчики из-под кофе. Глаза у них покраснели и опухли. За дверью быстро ходит из стороны в сторону медперсонал, и я некоторое время пытаюсь представлять, что пришёл сюда по какой-нибудь обычной причине, но в больницу никогда не приходят по обычной причине, не так ли?
В комнату входит человек в халате. Он объясняет, что доктор Ниша ушла домой и что теперь с Себом работает он.
Я не запоминаю его имени, но он даже и не смотрит в мою сторону. Он явно нервничает и даже не садится.
Хороших новостей нет. Давление и частота дыхания у Себа снизились, и, хоть доктора по-прежнему «настроены оптимистично», судить ещё рано, и они до сих пор не могут выяснить, что именно с ним происходит.
Разговор заходит об ОИТ – я знаю, что это значит «отделение интенсивной терапии», видел по телевизору: туда попадают с самыми серьёзными случаями, хотя Себ лежит не там. Пока что.
– Можно мне его увидеть? – спрашиваю я доктора.
Я остаюсь с Себом наедине в его палате.
Я слышу, как мама и дядя Пит о чём-то тихонько переговариваются с медсестрой в коридоре. Себ выглядит в точности так же, как утром. Целую вечность он неподвижен, потом вдруг немного дёргается – шевельнёт рукой или глаза начнут двигаться под веками, а потом снова замирает, только грудь вздымается под простынёй. К его руке подсоединена капельница, какой-то ещё шнур ведёт от запястья, а на лбу какая-то лента.
– Привет, бро, – говорю я. Мне как-то неловко. Меня никто не слышит, в том числе, скорее всего, и сам Себ, так что это странновато, как будто я разговариваю сам с собой. Рядом с его койкой стоит стул, так что я сажусь и беру левую ладонь Себа в свои. Обычно я, конечно, ни за что не стал бы брать его за руку, но ситуация явно какая угодно, только не обычная. Я провожу пальцами по красным отметинам на его запястье. Они что, стали хуже?
Может, во сне он крутится и дёргается, пытаясь вырваться? Может, ему, как и мне после сна про Гитлера, снится, что он не спит? Или он просто застыл в статичном состоянии сна, не зная, что происходит? Надеюсь на это. Мысль о том, что он всё это время в ужасе, невыносима: он знает, что это сон, но проснуться не может.
Отметины явно стали ярче. Интересно, кто-нибудь ещё заметил? Я подумываю сказать кому-то, когда Себ вырывает руку и поворачивает голову на подушке. Какой-то великолепный миг я ожидаю, что он откроет глаза и на его лице снова появится его тупая щербатая ухмылка, и начинаю улыбаться…
Себ слегка всхрапывает, потом резко вдыхает и вроде как кашляет, а потом его тело снова содрогается. Он не просыпается, но я замечаю, что он начал потеть. Это продолжается несколько секунд; какие-то цифры на экранчиках над его головой начинают быстро сменяться, но я понятия не имею, что хоть какая-то из них значит.
Себ дёргается сильнее, мотая головой из стороны в сторону. Потом аппарат начинает пищать. Себ как будто дерётся с кем-то невидимым.
– Себ! Себ, приятель! – кричу я. – Проснись!
Я смотрю на его вертящуюся голову и ахаю: под левым глазом у него появилось огромное красное пятно, расползающееся на щёку. Выглядит в точности так, как если бы его ударили в лицо. Теперь пот льётся по его лбу. Аппарат продолжает пищать, и в палату врывается медсестра и смотрит на экранчики, не обращая на меня никакого внимания. Она ж мёт на какие-то кнопки, писк прекращается, и медсестра выглядывает в коридор и зовёт:
– Джез, Амина! Быстрее! – В палату прибегают ещё двое, медбрат и медсестра. Мама и дядя Пит куда-то подевались, так что я просто стою рядом с койкой, перепуганный и бесполезный.
Они все говорят всякое в духе «АД повысилось, сто тридцать пять на шестьдесят. Обильное потоотделение. Сердцебиение сто двадцать. ЭКГ прыгает, температура понижается до тридцати трёх градусов …»
Потом медбрат по имени Джез наклоняется и всматривается в лицо Себа. Он аккуратно касается свежей отметины рукой в перчатке. Я уже вижу, что останется огромный синяк, и надеюсь, что Себу не больно.
– Что это? Кто был здесь с ним? – спрашивает Джез остальных, и все приглядываются к лицу Себа, а потом поворачиваются ко мне.
Джез говорит:
– Что случилось? Он упал? – Потом, уже медленнее: – Ты его трогал? – До меня не сразу доходит, к чему он клонит.
Они думают, что я ударил своего брата! Да я бы никогда…
Ладно, однажды я стукнул его джойстиком, но это было сто лет назад…
Я поднимаю руки.
– Нет. Нет. Нет, нет, нет. Я его не трогал. Честное слово. Оно… оно просто появилось у него на лице! – мой голос становится выше и громче. – Серьёзно! Зачем бы мне это?
Если кто-то и отвечает на мой вопрос, я этого не слышу: в палату входят всё новые и новые люди – быстро, но целеустремлённо. Десять минут спустя Себа переводят в отделение интенсивной терапии.
Его состояние характеризуют как «непроизвольный комоподобный стазис со спонтанными лицевыми и дермальными ушибами». Полагаю, доктора знают, что всё это значит, но я – нет. Я часто слышу «Вы уверены?» и «Нужно дождаться результатов, прежде чем станет ясно» и всякое такое.