Я вижу, как вода вокруг меня подёргивается красной дымкой моей крови, и в какой-то миг мне удаётся вынырнуть и сделать рваный, отчаянный вдох. Катберт отпустил меня, и я делаю ещё пару гребков, полуплывя, полубредя к дальнему берегу, когда вижу, что Мола кричит:
– Малки! Малки! Сзади!
Я оборачиваюсь – от Катберта меня отделяет меньше метра, он снова приподнимается над водой, демонстрируя пузо, и разевает пасть для финального броска, броска, который точно положит конец схватке. В правой руке у меня по-прежнему Кеннетов дирк, и в последнем, отчаянном усилии я перехватываю его обеими руками и делаю выпад вперёд – яростно, не задумываясь, зная, что это мой единственный шанс.
Половина крокодильего пуза вздымается над водой, и бритвенно острое стальное лезвие беззвучно пронзает кожу, входя по самую рукоять и распарывая крокодилий живот, но Катберта это не останавливает. Он бьёт хвостом, и я роняю дирк и снова оказываюсь под водой, теперь совсем багровой от крови – Катбертовой и моей. Сквозь этот туман я вижу его разинутую для последней атаки пасть, взгляд его стеклянных жёлтых глаз прикован ко мне, и я зажмуриваюсь, готовясь к концу, потому что больше я ничего сделать не могу, и тут…
Ничего не происходит.
Я уже стою, неподалёку от берега, и слышу, как Мола зовёт:
– Малки! Малки!
С усилием сглатывая, жадно хватая ртом воздух, я перевожу взгляд туда, где лежит вверх брюхом туша Катберта, покачиваясь на мелководье: его фиолетовые кишки вывалились в воду, а из плоти торчит рукоять дирка. Я бреду прочь, пока не падаю, задыхаясь, под ноги Моле.
И тут я вижу, как внутри трупа что-то шевелится. Из распоротого живота, оттуда, где раньше были крокодильи кишки, поднимается какая-то перепачканная слизью фигура.
Фигура выпрямляется, и я понимаю, что это спина человека, сидевшего внутри твари на корточках.
Человек – вонючие крокодильи внутренности прилипли к его одежде – встаёт, снимает очки и стирает с глаз и бороды сгустки крови, а потом с хлюпаньем выбирается из крокодила.
– Папа? – хриплю я, и он кивает, надув щёки.
– Ага.
– Что ты тут делаешь?
Он ошеломлённо озирается.
– Хотелось бы мне знать, Малки.
Я оглядываюсь и смотрю на то место, где мгновение назад стояла Мола. Она исчезла, и я поворачиваюсь обратно к папе.
– И всё? – спрашиваю я. – Разве ты не должен сейчас сказать что-нибудь, ну знаешь, вдохновляющее? Что-то такое по-настоящему… паповое?
Папа сплёвывает кусочек крокодильих кишок на землю и говорит:
– Что ж. По словам твоей ма, Малки, я отказался от права говорить, как мне вас воспитывать, три года назад, так что…
– Это не значит, что ты не можешь мне что-нибудь сказать! Как сейчас, например. Ты не можешь просто сказать мне, что делать? Разве не для этого нужны папы?
Он с сожалением качает головой.
– Прости, сын. Думаю, я не из таких пап и никогда таким не был.
– Но почему, папа? Почему?
Он делает шаг ко мне, но я отшатываюсь: от него воняет крокодильими кишками. Он опускается на колени и смотрит на меня – лицо перемазано кровью, а потом качает головой.
– Ты хочешь услышать обо всём сейчас, Малки? О наркотиках, о депрессии, о разводе? На это уйдёт больше времени, чем у тебя есть, сын.
Он прав, конечно, и я чувствую, как у меня от отчаяния поникают плечи.
Потом папа делает глубокий вдох и говорит:
– А что если вместо этого я скажу тебе, что я люблю тебя? И твоего брата. Что я всегда любил вас и всегда буду любить.
Я поворачиваюсь к нему.
– Это было бы неплохо. Наверное.
Он печально отрывисто кивает.
– Ага. Что ж, это правда. Я люблю вас, тогда, теперь и всегда.
Я улыбаюсь. Я и не знал, что мне так нужно было это услышать.
– Слушай, Малки, – говорит он. – Я исправлюсь, обещаю. Но у тебя есть дело, и я тебе с этим помочь не могу.
Позади меня раздаётся нетерпеливый голос:
– Сколько тебя ещё ждать, Сонный мальчик?
Глава 78
Я оборачиваюсь и вижу только Молу. Папа исчез. Мола протягивает руку, чтобы помочь мне подняться, и мы стоим, насквозь промокшие, и смотрим туда, откуда пришли. Ступня и нога у меня в ужасном состоянии, но боль не такая мучительная, как я ожидал. Может, она придёт позже. Крокодилов нигде не видно.
– Думаю… Думаю, мы только что сделали что-то потрясное, – говорю я Моле, тяжело дыша. Она втягивает носом воздух и пожимает плечами.
– Ничего ещё не кончено. И у нас заканчивается время.
Она права, конечно. Я знал это с самого начала сна. Мне ни за что не справиться в одиночку. Я пытался насновидеть себе подмогу – Кеннета, даже папу, – но я ничем не управляю.
Что там говорил Кеннет? Солнце восходит в реальном, бодрствующем мире? Значит, будет уже хорошо позднее шести утра, а я обычно просыпаюсь в полседьмого, даже без будильника. А если принять в расчёт то время, которое прошло с момента, когда Кеннет это произнёс…
– Я бы сказала, у нас приблизительно пятнадцать минут, – говорит Сьюзен.
Что? А она откуда взялась?
– Ты, кажется, удивлён меня увидеть. Не нужно удивляться. Лучше пойдём. Привет, Мола. Прости, что задержалась. Так нервничала, что не могла уснуть. Но всё сработало. Ты была права.
Я верчу головой, переводя взгляд со Сьюзен на Молу.
– «Сработало»? Что сработало? Что ты тут делаешь?
– Я пришла помочь. Надеюсь, ты не против.
– Ну, да, но… ты мне снишься?
– Вообще-то, думаю, этот сон снится нам всем. Но прямо сейчас есть вопросы поважнее, Малки.
Я поворачиваю голову в наветренную сторону, чтобы прислушаться. Издалека доносится голос Себа.
– Малки! Помоги!
Не говоря больше ни слова, мы втроём бежим на голос.
Глава 79
Достигнув большого камня, я делаю Моле и Сьюзен знак остановиться. Мы притормаживаем и садимся за камнем на корточки.
Я снова слышу голос Себа:
– Малки! Помоги мне!
Я выглядываю из-за камня и вижу группу первобытных людей с их предводителем – самым здоровенным, с квадратными усами. Две собаки обнюхивают землю. Высунувшись ещё дальше, я вижу Себа, привязанного к огромному воткнутому в землю колу. Руки у него скручены за спиной. Рядом с ним в таком же положении ещё трое: наши друзья Коби, Эрин и Фарук. Вот только, как и заварной крем реки, превратившийся в воду, они полностью утратили свою мультяшность. Они больше не ожившие картинки, а настоящие люди.
Когда я был тут в последний раз? Две ночи назад? У меня ощущение, что прошло гораздо, гораздо больше времени.
Бедный Себ перепуган и извивается, пытаясь ослабить грубые верёвки, которыми связаны его запястья, да так усиленно, что на коже выступает кровь. Он стоит в середине плоского пыльного пространства, размером примерно с теннисный корт, с которого выкорчевали все кусты, а вокруг расставили камни покрупнее и большие брёвна.
Секунды бегут, я взвешиваю варианты.
Кинуться на них с голыми руками? Мне сразу ясно, кто победит в схватке между двумя одиннадцатилетками с низенькой круглой старушкой и группой первобытных людей, вооружённых длинными деревянными копьями. Мои способности управлять сном почти на нуле. Если меня схватят, со мной может случиться то же, что с Себом, и я навсегда буду заточён в своём собственном сне. А если меня убьют? Умру я и в реальной жизни или просто проснусь?
В любом случае Себа я не спасу.
Я чувствую, как меня в бок пихает Сьюзен. Она указывает на какие-то деревья на противоположной стороне плоской площадки, за которыми движется что-то крупное. Я старательно вглядываюсь, но вижу только что-то бело-коричневое и… мохнатое?
Сьюзен шепчет мне:
– Мамонт?
Когда она это произносит, из-за деревьев раздаётся звук: громкое трубное рычание, как будто Денниса, старого пса Кеннета, скрестили со слоном.
– Это их отвлечёт, – шепчет Сьюзен. – Ну… это и, эм… вот то. – Она тычет большим пальцем себе за спину, и мне с трудом удаётся подавить вопль ужаса.
Скрытая от мучающей Себа банды, бабушка Сьюзен сняла с себя всю одежду и теперь размазывает руками по телу грязь и пыль – и по выпирающему животу, и по… и по… короче, везде. И по волосам тоже. Вообще-то говоря, по волосам – особенно, и они теперь стоят дыбом, намазанные огромным количеством грязи.
Я сосредотачиваюсь на голове Молы, потому что на всё остальное смотреть мне очень не хочется.
Мне удаётся выдавить из себя слова, но как-то сипло:
– Это… это мой сон? Я воображаю всё это? Потому что это твоя бабушка, и я не хочу, чтобы ты подумала…
Сьюзен прикладывает палец к губам, чтобы я умолк.
– Ты много сделал, Малки. Ты убил Катберта. Позволь нам с Молой действовать дальше.
Она манит меня к зарослям деревьев. Потом поворачивается и показывает Моле большие пальцы, и та отвечает тем же жестом. Кажется, ей совершенно всё равно, что она безумная голая старушка, покрытая грязью.
Полминуты спустя мы со Сьюзен оказываемся рядом с деревьями. Первобытные люди, от которых нас отделяет метров тридцать, нас по-прежнему не замечают – они вместе с рычащими собаками окружают Себа и персонажей книжки, наставив на них копья.
Они что, собираются его убить? Ему всего семь! Он снова зовёт меня, и я хочу кинуться к нему и освободить, но знаю, что так делать нельзя.
Из леса раздаётся новый рёв, и я чувствую новый прилив страха. Потом из-за деревьев возникает мамонт, заслоняя собой всё, и я застываю, не в силах отвести от него взгляд.
Он в два раза выше меня и походит на слона. У него хобот в длинных серых щетинках, два гигантских изогнутых белых бивня и пятнистая грубая шкура красновато-серого меха. Он разъярён, и я не понимаю, почему он стоит на месте.
Не понимаю, пока он не замечает нас, снова ревёт и несётся вперёд.
Мы со Сьюзен инстинктивно пятимся, но можно было и не утруждаться: зверя удерживает толстая грубая верёвка из сухих растительных волокон, которой он за переднюю правую ногу привязан к дереву. Мамонт делает шаг и немедленно останавливается. Как и запястье Себа, его лодыжка натёрта верёвкой до крови.