– Кто готов?
Молчание разлилось над волчьей стаей, каждый зверь потупил голову, взвешивая свои амбиции и возможности на самых точных весах, весах своей совести. Жить стаей, жить ради стаи, забыв о себе, и ради чего? Чтобы потом покорно ждать, когда тебе порвут горло те, кого ты воспитал?
– Таков закон, – тявкнул кто-то из глубины мрачной серой тучи, разлегшейся на поляне.
– Закон, – грустно согласился Кудаглядов, усаживаясь на скале. – Вы сам придумали это правило. Острый клык, зоркий глаз – и смерть постаревшим. Вы становитесь даже не людьми, вы превращаетесь в зверей. Вы уже готовы подчиниться другому зверю только потому, что он свирепее вас.
– Но мы и есть звери!
– Нет. Вы пока ещё волки, вы – Стая. А вот когда подчинитесь безмозглому людоеду, тогда вы станете бандой одиночек и погибнете.
– Так стань во главе!
– Ни-ко-гда! – по слогам произнёс Кудаглядов, смотря вниз. – У меня своя стая и свой путь!
Из леса выскочили несколько волков и возбужденно заговорили, перебивая друг друга:
– Вожак!
– Акела не промахнулся!
– Косулю спугнули!
– Возле тропы воняет Табаки!
– Он спугнул добычу!
Кусты затрещали, но несколько серых теней бросились туда, и короткий визг прозвучал как эпитафия. Другие волки переглянулись и подошли к лежащему под скалой вожаку. Ритуально задрав головы, они подставили свои вены под удар клыков, признав вину. Акела поднялся, дружелюбно махнул хвостом и не спеша взошёл на скалу.
– Стая! Мы остались одной семьей и теперь ясно увидели друзей и врагов. Мы не должны это забывать, и, пока иду первым, я не забуду!
Из-под скалы донеслись удары лапой, сердитое урчание и мальчишеский крик:
– Я больше не буду!
Вожаки переглянулись и улыбнулись друг другу. Вмешиваться в воспитание ни собирался никто.
Долгий день клонился к закату, и небо наливалось густой синевой. В тени высоких деревьев потрескивал костёр, в котле варилась невезучая косуля, а люди и волки беседовали о том, кого не могло быть в принципе. О человеке, воспитанном волками. Чем руководствовалась мать-волчица, пустившая голокожего младенца к густому молоку? Она молчала, только иногда рыча в ответ. А Ивану всё время вспоминалась его молочная мать – медведица. Один раз она свирепо ответила любопытному медведю: «Это дети! Не дели на тех и этих! Потому что это – дети!» Но мальчик в волчьей стае рос, и сейчас настала пора определяться, кем ему быть, волком или человеком? Он хотел остаться в стае, но вожак и воспитатели были против. Они понимали, что мальчишка ещё молод и много не понимает. Для него это было игрой. Играть всю жизнь, конечно, интересно, но у всех есть и обязанности.
– Так в чём вопрос? – искренне удивился атаман. – Подвезём мы вашего сыночка к людям.
– Хомо хомус люпус эст, – на миг сверкнули в кривой усмешке белые клыки вожака.
– С чем-с чем съест? – от котла повернулся Лисовин.
– С луком! – хмуро буркнул Акела, отворачиваясь от костра.
– С луком, да… – вслух рассуждал завхоз, принюхиваясь к вареву. – Цыбули, конечно, не хватает, ну да ладно, кинем вот эту травку. Чего только едать не приходилось, съедим и это!
– Мау-у-угли, – промурлыкала чёрная кошка, оторвавшись от игры со своими котятами, – Покажи им свою пятку.
– Зачем? – хмуро ответил мальчишка, отвлекаясь от тягания за хвост щенка.
– Покажи! – в голосе пантеры лязгнул металл, и маленький леопардик поддержал маму своим рыком. Две миниатюрные копии мамы сочли за лучшее промолчать и подобраться поближе к маминому животу, где им всегда был стол и дом.
Горестно вздохнул Маугли, уселся и высоко задрал правую ногу, на которой ясно было видно темно-красное родимое пятно.
– Вот! – с гордостью, будто это пятно было её лап дело, воскликнула пантера. – Наш лягушонок не какой-то там шатри! Если не раджа, то брахман – точно!
– Не хочу быть раджой! – возмущенно закричал пацан. – Если не разрешаете быть волком, то буду кшатрием!
– Не мы выбираем судьбу, а она нас, – подал голос до сих пор опечаленный Балу. Михайло уже извинился и даже предложил вместе сходить к девочкам, но медведь так и не вышел из хандры.
Услышав о девочках, атаман, не слушая уверений Акелы, что никого из людей здесь больше нет, сердито показал своему медведю кулак и теперь не сводил с него глаз.
– Этот найдёт, – буркнул Спесь Федорович и стал спорить с Багирой по поводу родимого пятна.
– Пусть у вашего народа это ничего не значит, – не соглашалась пантера. – Но я жила среди людей и многое видела. Если есть отметина, то значит – человек тот не простой, а знатный. Такие, как правило, теряются в детстве, но потом обязательно должны найти своего богатого родственника и стать знатными. Хотя не слышала я никогда об отмеченных кшатриях.
– Ха, – улыбнулся Кудаглядов. – Встречали мы такого, с раной в пятку. Великий воин был, но им боги занимались.
– И ничем хорошим для него это не кончилось, – проницательно заметил Каа, свисая с дерева, куда он предусмотрительно перебрался.
– Конечно, – согласился Молчун, с тоской взирая на висящее безобразие.
– Не хочу я к людям! – возмутился Маугли, уворачиваясь от собачьего дружеского кусания. – Я хочу быть волком!
– Ты сначала человеком стань, – коротко резюмировал Геллер, словно призрак, бесшумно появившийся из сгустившейся темноты. – Коль признают тебя люди, тогда и выберешь, кем быть.
Мальчик замолк, пытаясь представить свою жизнь, а Акела кивком подозвал к себе атамана и волхва.
– Вы уйдете и заберете с собой человеческого ребенка. Уйдете скоро, потому что юность ветрена и переменчива. А долгие проводы – долгие слёзы. Но у меня к вам есть ещё просьба.
Волк замолчал и положил голову на лапы. Люди тоже хранили уважительное молчание, ожидая дальнейших слов.
– Когда встретите Бузинина, не троньте его, он мой.
– Мы не знаем такого, – возразил Спесь Федорович. – С Бузиной знаком, муж редкого ума, у князя стражей заведует, а вот Бузинина не встречали.
– Я же сказал: если встретите… Время играет с вами в странные игры, и чего, а главное, кого, вы можете ещё встретить. Так что не троньте его, потому что мне поговорить с ним надо.
– Хорошо, – согласились ватажники, а волк задумчиво продолжил:
– И берёзкам поклонитесь, когда домой вернётесь…
И эту просьбу люди пообещали выполнить, недоумённо переглянувшись. А белый огромный волк встал, потянулся и ушёл в темноту, что-то бормоча себе под нос. Иван навострил уши и с недоумением услышал, что зверь напевает:
– Мы трудную службу сегодня несём вдали от России, вдали от России…
Река на рассвете была задумчива и ленива. Накрывшись с головой летним туманом, река всё еще пыталась поспать хотя бы несколько минут, но шаловливая ладья всё время толкалась в бок, расталкивая мелкие сонные волны. Осоловев от бессонной ночи, волхв бездумно смотрел на проплывающие мимо берега и вспоминал долгий разговор с волчьим приёмышом.
Этот мир был жесток, и жизнь не стоила здесь ничего. И давно здесь разошлись пути человека и зверя. Вернее, звери отшатнулись от людей, испугавшись их жестокости. И пришло время страха, время ожидания конца всего. Жёсткая система кастовости замкнула мир в смертельные тиски, никто не мог изменить свою судьбу, предопределенную рождением. И никто не мог понять, как новорождённый ребёнок попал в джунгли. Кто он был по рождению? Этого никто не мог сказать, поэтому оставалось только надеяться на лучшее, то есть ожидать чуда. А кто главный специалист по чудесам? Конечно же, волхв. Иван грустно усмехнулся: волки всегда были фаталистами, и их воспитанник сейчас спокойно спал в обнимку с новым другом, щенком. Впереди была новая жизнь, но от него сейчас ничего не зависело, так зачем волноваться?
Солнце выскочило на небо будто специально, чтобы осветить высокие башни города, открывшегося путешественникам после крутого поворота реки.
– Подъём! – волны разгладились от рыка сусанина. – Всем вставать!
– Опять город, – проворчал Молчун, выливая ведро воды на зевающего Михайло. – Опять толпа, шум, гам.
– И девоньки, – мечтательно протянул гигант, отряхиваясь от воды.
– Ой-ой-ой, – сокрушенно простонал атаман, держась за голову. – И за что мне, бедному атаману, такое наказание? Всё! Я решил! Вернемся домой, сразу женим этого медведя!
– За что?!! – возмутился ватажник, но, заметив свирепый взгляд Кудаглядова, сразу пошёл на попятную, – А чо, я ничо… Как скажешь, батька.
Тем временем Маугли проснулся и застыл у борта, напряжённо всматриваясь в красные башни. Город громоздился над рекой, заслонившись от неё высокими стенами и осторожно касаясь воды единственной дорогой с пальцами причалов. По дороге сновали люди, сгорбившись под огромными кувшинами. Медленно ползли повозки с высокими бортами, груженные теми же кувшинами. На стенах посверкивало железо стражей, и, вероятно, они первыми заметили спешащую вниз ладью. Над городом проплыл низкий звук потревоженного металла, потом ещё один, и на дороге вспыхнула паника, люди побежали в гору, спотыкаясь, падая, но до последнего стараясь удержать свои кувшины. Но спешка не доводит до добра, люди роняли свою ношу, и освобожденная вода сверкала на солнце, обильно смачивая камни дороги. Вот заскользила повозка, упорно замычали круторогие быки, но удержаться не смогли, и целая река хлынула вниз сбивая людей с ног. Печально ударил гонг, и кованая решетка на городских воротах рухнула на копошащихся под нею людей. Льющаяся в реку вода изменила цвет, и бурые струи влились в реку слёз человеческих. Атаман нахмурился, но сбил пушинку с рукава ярко-красной рубахи и кивнул сусанину.
– Парус поднять! На вёслах, запевай!
Легкий ветерок натолкнулся на плотную ткань и, поднатужившись, развернул парус с улыбающимся солнышком на всю ширь. А плеск воды от ударивших по ней весёл легко перекрыл дружный хор:
Вниз по мати-реке,
С верха горного,