смеха, потому что у большинства читателей, которых я знаю, поедет крыша.
– Это всего лишь конкурс художественной литературы, поэтому тут не нужен счастливый конец. Я хочу написать историю с нотками романтики, но при этом хочу, чтобы она выделялась. Думаю, что небольшой поворот в конце выделит это произведение среди других. И я считаю вполне реальным, что двое влюбленных людей не обрели счастья вместе.
– Я удивлен, что ты так считаешь. Ты излучаешь энергию безнадежного романтика, – говорит он.
– Думаю, я всегда считала себя безнадежным романтиком. То, что читаю, какую музыку слушаю, какие фильмы смотрю и так далее. Наверное, то, какими мы себя считаем, и кем являемся на самом деле, может отличаться.
– Я не понимаю, в чем суть.
– Любви? Сейчас красавчик плейбой признается, что не верит в любовь? Неужели мы настолько банальны?
Генри улыбается, и его улыбка вызывает у меня какое-то непривычное ощущение в груди.
– Ты считаешь меня красавчиком? Ты что, флиртуешь со мной?
– Я даже не уверена, что умею флиртовать, так что нет.
– Можешь потренироваться на мне.
– Как великодушно с твоей стороны. Давай. Плейбой, который не верил в любовь, расскажи мне о себе, – смеюсь я, но румянец уже поднимается по шее. Никому не нужно видеть, как я флиртую, особенно ему. Генри закатывает глаза, но по-прежнему улыбается.
– Ты насмотрелась фильмов, и я не плейбой. И нет, на самом деле я верю в любовь. Просто не считаю ее важнее других видов любви. Мою жизнь заполняют люди, которых я люблю. Я люблю искусство. Люблю своих родителей. Я вижу, как мои друзья любят друг друга. Я просто не понимаю, что такого особенного в романтической любви. Когда люди влюбляются друг в друга, кажется, что все только усложняется.
– Думаю, иногда сложное может быть увлекательным. По крайней мере, мне так кажется.
– Каждый день люди ценят романтическую любовь больше, чем платоническую или семейную, – говорит он. – Я по-настоящему не понимал платонической любви, пока не познакомился с Анастасией, и теперь думаю, что предпочел бы испытывать ее по отношению к кому-то. Я смотрю на произведения искусства, которые люди создают, будучи влюбленными в кого-то, но мне чужды подобные чувства.
Не могу вспомнить, кого бы я сейчас любила платонически.
– Что ты имеешь в виду?
– Если бы ты создала какое-нибудь произведение – картину – я бы обратил внимание на то, какой материал ты выбрала, какие цвета, на твой личный стиль и уровень мастерства. Я посмотрю на пейзаж, портрет или какое-то событие, или что ты там захотела создать, но почувствую что-то еще.
– Люди рисуют людей, в которых они влюблены, а я, глядя на эти картины, чувствую вожделение, страсть, радость, печаль. Это физическое проявление слов художника: «Смотрите! Посмотрите, как я влюблен!» Но я не верю, что люди могут смотреть на картину и видеть любовь. При этом я могу видеть дружбу. Это трудно объяснить.
– Напомни мне, чтобы я ничего тебе не рисовала. Что-то мне подсказывает, что ты суровый критик.
Нам приносят заказ, и за едой мы заполняем тишину вопросами о моей книге, жизни и семье. К тому времени, когда подают десерты, да, во множественном числе, потому что Генри заказал сразу несколько, когда мы не смогли определиться, до меня доходит, что весь вечер я говорила только о себе.
– Ты специально избегаешь разговоров о себе или… – спрашиваю я, откусывая первый кусочек чизкейка.
Он наклоняется через стол, подцепляя вилкой верхний уголок.
– Мне нравится слушать тебя.
– Что ж, а мне нравится слушать тебя. Откуда ты родом? Где учился в средней школе? Когда понял, что умеешь рисовать? В детстве у тебя были домашние животные? Какой твой любимый цвет? Где бы ты учился, если бы не выбрал Калифорнийский университет? Ну не знаю, расскажи мне хоть что-нибудь, человек-загадка.
Ни в одной из статей, которые я просматривала, не говорилось о том, чтобы заваливать своего кавалера вопросами за ужином, но сейчас я чувствую себя полной эгоисткой, так что мы отходим от сценария.
– Я вырос в Мейпл-Хиллс и с детского сада до выпускного класса учился в Академии Мейпл-Хиллс. Я точно не знаю, но мне говорили, что в детском саду мои рисунки пальцами не уступали Пикассо. В качестве дополнительных занятий после уроков родители записали меня на программу для творчески одаренных детей. Мы занимались разными вещами, и я понял, что мне нравится практически все. Никаких домашних животных, потому что у моей няни была аллергия почти на все. У меня нет любимого цвета.
Я стараюсь не представлять Генри в форме Академии Мейпл-Хиллс. Это частная школа недалеко от отеля, и я иногда вижу детей после уроков, когда еду на работу. Маленький Генри в блейзере и галстуке – просто очаровашка.
– Я не верю, что у тебя нет любимого цвета. Ради всего святого, ты же художник.
– У взрослых нет любимых цветов, Хэлли, – говорит он, воруя у меня еще один кусочек чизкейка. Я слегка придвигаю к нему тарелку, но он отодвигает ее и встает. Ничего не говоря, он пододвигает свой стул ко мне, садится и ставит тарелку между нами. – И еще, Джейкобс, все говорили мне, что я пожалею, что не играю в хоккей, если не поступлю в Калифорнийский университет. Я не хотел сюда поступать, но мне было страшно переезжать на другой конец страны и пытаться завести друзей.
– Но ты так легко заводишь друзей! – жаль, что я не сказала это спокойным, обычным тоном. Особенно учитывая, что он сидит так близко ко мне, и его нога касается моей. Но нет же, мои слова прозвучали громко и пискляво. – Прости. Я просто хочу сказать, что сейчас тебя окружает так много людей. И ты подружился со мной.
– У меня не было друзей на первом курсе, и не было близких друзей в средней школе. Люди хорошо ко мне относились, у меня были знакомые и товарищи по команде, но я предпочитал быть один. Иногда я случайно подражаю новым людям, но недолго. – Он пододвигает ко мне последний кусочек чизкейка. – Тяжело было находиться среди такого количества новых людей. Я часто оставался в родительском доме, потому что мой сосед по комнате в общежитии обычно смотрел телевизор, ноутбук и телефон одновременно. Постоянно раздавались разные звуки, и я чувствовал, что вот-вот сойду с ума.
– Что изменилось?
– Нейт и Робби. Они похожи на старую супружескую пару и относятся ко всем как к своим детям. Они выросли вместе, но Робби попал в серьезную аварию, и мама Нейта умерла, так что, думаю, их сблизила травма. Теперь они ведут себя как отцы для всех. Они разрешили мне жить с ними, что помогло мне приспособиться и научиться справляться с учебой в колледже. – Он тянется за следующим десертом. – И Джей-Джей тоже, но, думаю, он скорее безответственный дядя, чем отец.
– Это так мило, Генри. Я рада, что ты обрел уверенность.
Он кладет клубнику поверх куска торта с моей стороны тарелки, потому что до этого я призналась ему, что это моя любимая ягода.
– Я ведь говорил тебе, что платоническая любовь более эффективна.
Я накалываю клубнику на вилку.
– Думаю, ты, возможно, прав.
Поездка домой проходит в такой же комфортной тишине, как и в ресторан. Он говорит мне, что подумывает о приобретении собственной машины, чтобы не злоупотреблять добротой Расса или Авроры, одалживая их автомобили. А я говорю ему, что сомневаюсь, что они когда-нибудь так о нем подумают.
Когда мы подъезжаем к моему дому, Генри топчется позади меня, пока я роюсь в сумочке в поисках ключей. Наконец найдя их, отпираю дверь и вхожу внутрь, а он остается стоять на крыльце.
– Ты не зайдешь?
Он качает головой.
– Я джентльмен.
– А ты не хочешь быть джентльменом внутри?
– Хочу, но в конце первого свидания ты должна отправить парня домой.
– Свидание и совет. Сегодня вечером я извлекла максимум от Генри Тернера.
Генри, похоже, собирается что-то сказать, но останавливается.
– Не совсем.
Он наклоняется ко мне, и мое сердце замирает. Затем нежно касается губами моей щеки, и я не уверена, что дышу полной грудью. Генри отстраняется, но кожа все еще горит.
– Спокойной ночи, Хэлли.
– Спокойной ночи, – говорю я, когда он уходит, но получается только шепотом.
Когда он садится обратно в машину и уезжает, я закрываю дверь и, проходя по коридору, бросаю взгляд на свой портрет, прислоненный к фоторамке.
Я готовлюсь ко сну, затем забираюсь под одеяло с ноутбуком и включаю телевизор. Под звуки шоу «Лучший пекарь Британии» я создаю новую главу и начинаю печатать.
Глава 11
Генри
Увидев первым делом у себя на кухне Лолу в хоккейном свитере, надетом наизнанку, я подумал, что это дурной знак.
Никогда не понимал спортсменов и спортивных фанатов с их суевериями. Возможно, это потому, что меня воспитали люди, которые в них не верят. Я всегда удивлялся различным привычкам нашей команды. Особое нижнее белье, только определенные плейлисты, необходимость добираться до катка конкретным маршрутом – вот лишь некоторые из них.
Но, когда Лола стояла передо мной и наливала кофе в две кружки, даже не заметив меня внизу лестницы, я подумал: «Вот черт. Мы сегодня проиграем».
От этой мысли у меня засосало под ложечкой, и я понял насколько нервничал, притворяясь, что не переживаю за первую игру в сезоне. Слова «Дебют капитана» быстро стали моей самой большой головной болью в преддверии это игры, но именно в тот момент, когда я подумал, что мы проиграем, я осознал, какую ответственность несу за успех команды.
На протяжении всего дня это ощущение не покидает меня. Я настолько взвинчен, что к горлу подступает тошнота. Мы одерживаем сокрушительную победу, но чувство тошноты ослабевает незначительно. Покидая лед со своей командой, чтобы отпраздновать это событие в раздевалке, я ожидаю, что что-то изменится, что моя уверенность в своих силах возрастет, что я сам каким-то образом изменюсь, но этого не происходит.
Я думаю о завтрашнем дне, о следующей неделе и о том, что будет через неделю. Я вспоминаю о шайбах, пропущенных нами, и… Я слишком много думаю, и мне кажется, что я тону в собственных переживаниях.