Глава 25
Хэлли
Шум, доносящийся из вестибюля арены, еще долго не утихает после того, как игра закончилась и люди начали расходиться.
Мне удалось занять один из высоких столов со стульями, расположенных по периметру комнаты, чтобы попытаться набросать главу. Генри велел говорить почаще «нет», и я практикуюсь на себе, говоря «нет», когда отвлекаюсь на что-то, помимо своей незаконченной работы, теперь, когда День благодарения прошел.
Рукопись помогла мне отвлечься от того, как грустно было возвращаться в четверг с работы в пустой дом, и Джиджи с Мэйси не захотели разговаривать, потому что были слишком сонными. У миссис Астор гостила ее родня, но она оставила мне в холодильнике тарелку с праздничным угощением, что было очень мило с ее стороны. А еще она украла мою кошку, хотя сделала мне одолжение и предупредила об это заранее. Одна из ее внучек страдает аутизмом, и Джой помогает ей справляться с оживленными семейными встречами, так что я не против поделиться.
Незавершенная работа, по крайней мере, должна находится в процессе, и сейчас я не столько загружена другими заботами, пусть и временно. Нужно перестать себя жалеть за то, что отстаю, и уже начать что-то с этим сделать. После того нервного срыва моя продуктивность резко возросла неожиданным образом, или не столь уж неожиданным, смотря с какой стороны посмотреть. Я поняла, что зря боролась с отсутствием вдохновения, потому что дело было в другом – я была отвлечена.
Конечно, я сомневаюсь, что кто-то осудит меня за то, что провожу так много времени под нежным, привлекательным хоккеистом, но все же я целеустремленная женщина. У меня может быть все, и будет, мне просто нужно на самом деле попытаться. Я не могу и дальше отвлекаться на смазливое личико и звездную личность. Даже если это самое красивое личико и самая выдающаяся личность.
Кстати, о самом красивом лице. Генри открывает дверь, на которой теперь висят две таблички «Вход воспрещен», к большому удовольствию болельщиков, все еще слоняющихся поблизости. Когда его замечают, вокруг раздаются радостные возгласы, и мне, конечно, приятно видеть, как его чествуют, но в то же время мне некомфортно за него, потому что он чувствителен к громким звукам.
Я пытаюсь сосредоточиться на том, как заставлю своих воображаемых персонажей целоваться и ссориться, и при этом не засмеяться, когда вижу, как люди останавливают Генри, чтобы поговорить с ним, а он от этого совершенно не в восторге. Когда к нему подходят две женщины в хоккейных свитерах, на которых красуется его имя, мне становится немного сложнее сконцентрироваться на своем ноутбуке.
Я слышу, как одна из них громко смеется, а другая кладет руку ему на плечо. Я не могу разобрать, что говорит Генри, и все еще притворяюсь, что работаю, когда боковым зрением замечаю, что он направляется ко мне. Он останавливается рядом, и благодаря высокому стулу, на котором сижу, мы оказываемся на одном уровне. Я поворачиваюсь к нему, а он широко мне улыбается.
– Привет. Вы одержали победу, – просто говорю я. – Два дня подряд, и я видела обе игры. Значит ли это, что я твоя самая ярая фанатка?
– Конечно, я выиграл. – Бросая сумку на пол, он крепко целует меня и зарывается руками в мои волосы. Он отрывается от моих губ, только когда проходящие мимо хоккейные болельщики начинают свистеть и улюлюкать, и прижимается своим лбом к моему. – Ты мой счастливый талисман. Я же говорил: наука.
Обычно мы не целуемся на людях, даже после того случая в отеле, но когда две женщины в свитерах с именем «Тернер» стремительно удаляются, я заподозрила, что, возможно, поцелуй был не для меня.
– Знаешь, ты можешь просто отказывать людям. Для этого не обязательно устраивать спектакль. – Он слегка отстраняется, чтобы посмотреть на меня, его руки все еще лежат на моей шее.
– О чем ты говоришь?
– О поцелуях со мной. О девушках в хоккейных свитерах. Просто скажи им «нет».
– Я так и сделал. А затем подошел к тебе, чтобы отпраздновать нашу победу.
– Хм, – ворчу я. Мне все еще кажется, что он использовал меня, потому что устал иметь дело с непонятливыми особами. – Как скажешь.
– Ты ведешь себя неразумно, чтобы поссориться? – спрашивает он. – Если это так, то ладно. Но можешь поберечь свой гнев до возвращения домой? Если мы собираемся поссориться из-за этого, нам следует делать это там, где мы сможем помириться.
Я пялюсь на его грудь и пожимаю плечами.
– Мы не ссоримся, и я не веду себя неразумно.
– Мой косяк. Я имел в виду, драматизируешь. – Я бормочу, что это не так, и он слегка дергает меня за собранные в хвост волосы, заставляя посмотреть на него. – Так и есть. – Он чмокает меня в губы, и я смягчаюсь, как слабая женщина, какой и являюсь. – Но я не возражаю. Мы еще не ссорились. Для тебя это хороший опыт.
– Если ты еще раз скажешь мне, что я драматизирую, мы точно поссоримся, – растягиваю я слова.
Он улыбается, и после серии неудач видеть его по-настоящему счастливым после игры – это просто мечта.
– Ты как-то слабо поддерживаешь свою позицию в плане «я не драматизирую».
– Мы официально ссоримся, – заявляю я. Мне кажется, что мои слова звучат серьезно и угрожающе, но он одаривает меня этой чертовой ухмылкой и целует в кончик носа, отчего становится ясно, что его это нисколечко не волнует.
– Две победы и ссора с тобой? Я такой счастливчик. Мне нужно вернуться назад, но ты ведь подождешь меня здесь? – Он заглядывает в экран моего ноутбука, где открыт документ Word. – Чем заняты твои воображаемые друзья сегодня?
Звучит немного снисходительно, и так оно и есть на самом деле, но Генри начал называть моих персонажей моими воображаемыми друзьями, когда я сказала, что мне кажется странным называть их по именам. К тому же мне нравится, что он проявляет интерес теперь, когда мне действительно есть что ему рассказать.
– Они не общаются, а вместо этого ходят вокруг да около того, чего хотят друг от друга.
Он усмехается.
– Похоже на нас.
– Мы общаемся, – возражаю я. – Мы только что обсудили то, что ссоримся, потому что ты поцеловал меня, чтобы избавиться от женщин, которых устал развлекать.
– Хэлли, – тихо произносит он. – Ты единственная, кого я хочу развлекать. Мне вполне хватает тебя и твоих всплесков эмоций. Я поцеловал тебя, потому что обожаю это делать с тобой. Кто-то может сказать, что я одержим. Выходя с катка, первое, о чем я подумал, – что хочу тебя поцеловать. И стоя здесь, слушая, как ты создаешь воображаемый конфликт, я получу реальную взбучку от Фолкнера, но оно того стоит.
– По-моему, одержимость звучит довольно драматично, – бормочу я, пряча лицо у него на груди. – Думаю, тебе следует заняться своими обязанностями лидера и оставить меня с моими воображаемыми друзьями.
– Я с нетерпением жду возможности поругаться с тобой, когда закончу тут, – говорит он, целуя меня в лоб.
– А мы можем перенести скандал на более поздний срок? Я, в общем-то, большой фанат того, чтобы никогда с тобой не ругаться, – поддразниваю я.
Генри кивает, смеется и уходит. И только когда он исчезает за дверью с надписью «Не входить», я осознаю, сколько людей наблюдают за мной. Я достаю из сумочки наушники и сосредотачиваюсь на своих нерешительных персонажах, а не на словах Генри о том, что они похожи на нас.
Тишина в доме Генри кажется неестественной.
Когда все собрались здесь, чтобы пойти в бар и отпраздновать свои столь желанные победы, Генри сообщил, что останется дома со мной. Я почти уверена, что он сказал «с Хэлли», чтобы они не стали его уговаривать, и я не возражаю быть его отмазкой, когда ему требуется передышка после выброса адреналина.
Как только я удобно устроилась на его кровати со своим ноутбуком, он исчез в другой комнате, а когда вернулся, на нем была одежда для рисования, а под мышкой – чистый холст. Он не разделил моей радости по поводу того, что я увижу, как он создает нечто большее, чем просто набросок. Вместо этого он сел на пол и открыл небольшую палитру с красками, и с тех пор там и сидит.
Я не знаю, что он рисует, но, учитывая, что он никогда раньше не позволял мне как следует рассмотреть его работы, я боюсь спрашивать, чтобы он не сбежал вместе с холстом куда-нибудь в другое место в доме.
– Я чувствую, что ты наблюдаешь за мной, – говорит он, ведя кистью по хосту.
– Это звучит жутковато. Я любуюсь. Мне нравятся твои работы, по крайней мере, то немногое, что ты мне показываешь.
Мне удается увидеть только то, что он рисует для меня: Джой, цветы, потому что теперь я предпочитаю их настоящим, портрет Кряка Эфрона, изображенного в образе респектабельного джентльмена в костюме, а также все, что он создает на моем теле.
Генри зажимает кисть в зубах и поднимается с пола, держа в руках палитру и полотенце, на котором она лежала. Он бросает полотенце на кровать рядом со мной и кладет на него краски. Затем закрывает одной рукой мой ноутбук и убирает его на прикроватную тумбочку, а другой вынимает кисть изо рта и бросает ее рядом с палитрой.
– Что ты делаешь?
Он забирается на меня сверху, обхватывая ногами мои бедра так, что я не могу пошевелиться.
– Рисую. Можно я задеру твою футболку?
– Ты собираешься рисовать у меня на животе? – спрашиваю я, уже зная ответ, прежде чем он кивает. – Он не плоский.
– Я уже видел твой живот раньше, – парирует он в ответ, как будто нелепо даже упоминать об этом. – Что здесь такого?
– Ну просто он не подтянут, и у меня есть несколько растяжек. – И я почти уверена, что под пупком торчит несколько черных волосков, которые я не выщипала.
– Подумаешь, растяжки. Ничего необычного в этом нет. – Он приподнимает рукав своей футболки и выворачивает руку, чтобы я увидела едва заметные линии на его бицепсе. – У меня тоже они есть. Тут нечего стесняться.
Я бы не сказала, что сразу же начинаю оправдываться, но непроизвольно срабатывает желание защитить себя. Я знаю, что мое тело не соответствует представлениям общества о совершенстве, но на протяжении многих лет я упорно старалась полюбить себя, когда казалось, что все сделано для того, чтобы убедить меня в обратном.