– Генри, нам больше не нужно этого делать. Ты избавился от Торнтона, а я уже несколько недель не писала ни слова. Забудь об этом.
– Нет, я хочу подарить тебе новый опыт. Пойдем.
Я не всегда умею читать язык тела, но Хэлли практически всем своим видом дает понять, что она устала, у нее болит голова, что она втайне ненавидит меня за то, что оказалась в ситуации, когда ей либо придется признать свое поражение, либо сделать то, чего она не хочет. Тяжело вздохнув, она сдается.
– Отлично. Дай мне собраться.
Даже если бы Хэлли не выглядела так, что с нее можно рисовать картину «Триумф смерти», я могу сказать, что она нездорова, основываясь только на одном факте: она не спрашивает меня, куда мы едем.
К тому времени, как мы подъезжаем к дому моих родителей, она уже спит. Что говорит само за себя, учитывая, что это не так уж далеко от ее дома. Мне не нравится будить ее, когда она болеет, но за последние три недели я обдумал все возможные варианты. В итоге зацикливался на каждом хрипе и покашливании, пытаясь точно определить звук кашля, чтобы сопоставить его с таблицей, которую нашел в Интернете.
Наблюдать за тем, как она пытается вести себя так, будто с ней все в порядке, в то время как у нее какой-то желудочный вирус, и ее постоянно тошнит, было самым странным опытом в моей жизни. Я не понимаю, почему она не заботится о себе должным образом. Никто бы не умер, если бы она не сделала того, что обещала сделать. Все бы поняли, но она просто не может признать, что ей нужна передышка.
Когда я заскочил к Хэлли на работу, чтобы принести ей еще лекарств, Ками сказала, что Хэлли боится, если перестанет делать все, что обычно делает, ее мама прилетит сюда, чтобы ухаживать за дочерью. Учитывая, что она все еще надеется на союз Хэлли с Эллингтоном, но есть я, вряд ли она сейчас желает проводить время с мамой.
– Мы приехали, соня, – говорю я, легонько подталкивая ее локтем.
Она хмурится, оглядываясь по сторонам, чтобы понять, где мы находимся. Потирая глаза тыльной стороной ладони, она наклоняется, чтобы выглянуть из окна.
– Ты хочешь заставить меня вступить в женский клуб? Я думала об этом на первом курсе и решила, что мне это не нужно. Поэтому, может, мы вернемся домой?
– Это не женская общага. Давай зайдем внутрь.
Я выхожу из машины, не дав ей возможности возразить, и направляюсь к подъездной дорожке. Слышу, как хлопает дверца машины и ее ботинки стучат по асфальту.
– Генри, подожди! Где это мы?
Достав свои ключи, я открываю дверь и впускаю ее внутрь.
– У меня дома. – Как только переступаю порог, я чувствую запах супа, который готовится на плите.
Пока Хэлли собиралась, я позвонил маме и попросил хотя бы взглянуть на нее ради моего спокойствия.
Хэлли хватает меня за руку, не давая пройти дальше в дом.
– Ты привез меня к себе домой! Я даже не причесывалась сегодня!
– Это не моя вина, я же просил тебя собраться. Я думал, что твоя прическа и должна выглядеть как клубок. Или как там его. Небрежный пучок.
К ее щекам возвращается румянец, пусть даже от гнева.
– Ты серьезно так поступаешь со мной? Серьезно?
Я начинаю думать, что, возможно, облажался.
– Я просто хочу, чтобы мама взглянула на тебя и пообещала мне, что ты не умираешь. Потому что, хотя логически я понимаю, что это не так, какой-то назойливый голосок в голове утверждает, что, возможно, и так. Но ты, – я понижаю голос, чтобы он не разносился эхом по дому, – отказываешься. Обратиться. За помощью.
– Становится только хуже. Ладно, хорошо. Я сделаю это ради тебя. Мне жаль, что заставила тебя беспокоиться.
– Не надо делать это ради меня, сделай ради себя. Отнесись серьезно к тому, что ты больна. Это все, чего я хочу. – Обхватив меня руками за талию, она прячет голову на моей груди. Надеюсь, у нее не течет из носа. Я целую ее в макушку, и пучок щекочет мне нос. – Мне это нравится, но с каждым днем вероятность того, что я заражусь твоими микробами, возрастает.
– Вы там собираетесь зайти поздороваться или решили удрать? – кричит мама из кухни.
– У твоей мамы южный акцент. – Хэлли смотрит на меня большими глазами.
– Ты разве меня не слушала? Я же рассказывал тебе, что она из Техаса.
Она смеется и закрывает глаза, качая головой.
– Знаю, но по какой-то причине я ожидала, что она будет говорить, как ты, только, не знаю, более женственно. Глупо, я знаю… Ладно, если я ей не понравлюсь, тебе придется убедить ее дать мне второй шанс, потому что сейчас я не в лучшей форме, – предупреждает Хэлли, застегивая кардиган и поправляя платье. Затем снова расстегивает кардиган. – Я не знаю, что делаю; мне слишком жарко, и я волнуюсь.
– Идем. Она тебя полюбит, – говорю я, беря ее за руку.
К счастью, Хэлли не сопротивляется, когда я веду ее на кухню, но в ее походке определенно чувствуется нерешительность. Я держу ее за руку, чтобы она не убежала, и, как я и предполагал, мама добавляет зелень в кастрюлю с супом, стоящую рядом с ее рабочим ноутбуком и бокалом вина.
– Привет, золотце. Суп почти готов. – Она поднимает взгляд от кастрюли и смотрит мимо меня на Хэлли. – Хэлли, так приятно познакомиться с тобой, дорогая. Я Мария. – Она поворачивает одну из ручек на плите, снимает фартук и, раскрыв объятия, быстро обходит кухонный остров. – Пожалуйста, не бойся. Генри сказал, что ты неважно себя чувствуешь. Бедная девочка.
Мама обнимает Хэлли, но Хэлли не отпускает мою руку, крепко ее сжимая, и приобнимает маму в ответ другой рукой. Видя, как она нервничает, я думаю, что мне, наверное, просто стоило отвезти ее к врачу. Когда мама наконец отпускает Хэлли, она обхватывает ладонями мое лицо и целует в щеку.
– Ты стал выше ростом?
– Почему ты ведешь себя так, будто не видела меня на прошлой неделе? – Я усаживаю Хэлли на стул за кухонным островом.
– И почему ты ведешь себя так, будто больше не растешь? – парирует она, возвращаясь к плите.
– За последнюю неделю я не стал выше ростом.
– Хэлли, дорогая. Ты предпочитаешь лапшу в бульоне или отдельно? – Хэлли смотрит на меня, ожидая указаний, как будто это какой-то тест. – Когда Генри был маленьким, каждые несколько месяцев у него болело горло, и он ел только куриный суп с лапшой. Но он отказывался его есть, если лапша касалась моркови. Хотя нам он об этом не говорил; пришлось выяснять, почему он плачет, методом исключения.
– И с тех пор я только и слышу об этом, – бормочу я.
– Говори громко, чтобы тебя услышали, или помолчи, золотце, – невозмутимо парирует мама. – Думаю, в тот год я приготовила больше супа, чем любая семья на Западном побережье. Так что теперь это семейная традиция – подавать лапшу отдельно, но, если хочешь, в твою порцию я положу лапшу в тарелку.
– Отдельно, звучит неплохо, спасибо, – вежливо отвечает Хэлли; со мной она никогда так вежливо не разговаривала.
Мама и Хэлли разговаривают. Вернее, мама задает Хэлли вопросы о том, откуда она, что изучает, какие у нее увлечения. И Хэлли отвечает тем же вежливым тоном, вместо того чтобы сказать: «Отвалите от меня, я больна». Я постукиваю пальцами по мраморной столешнице и покачиваю ногой вверх-вниз, пока слушаю, как они все болтают и болтают.
– Чем ты так недоволен? – спрашивает мама, многозначительно глядя на меня.
– Ты собираешься ее осмотреть? Она очень больна. – Меня буквально переполняет нервная энергия, и я не могу усидеть на месте. Мне просто нужно перестать зацикливаться на этом, но я не могу. Выражение ее лица смягчается.
– Я подумала, что было бы вежливо дать бедной девочке поесть горячего, прежде чем я начну тыкать в нее пальцем, Генри. Я слышала, что ты упрямая, Хэлли. – Хэлли открывает рот, но не издает ни звука. – Это вполне подходит моему сыну, который, когда захочет, упрям как осел. Разве не так, золотце?
Теперь моя очередь промолчать, потому что каким образом я попал под раздачу, если неправа Хэлли?
Мама смеется себе под нос.
– Похожи на пару золотых рыбок. Сейчас найду градусник.
Когда она исчезает, Хэлли поворачивается ко мне.
– Поверить не могу, что ты сказал своей маме, что я упрямая! Теперь она будет думать, что я неблагодарная и у меня тяжелый характер. Таким будет ее первое впечатление обо мне. Да я даже не упрямая; я буквально всегда соглашаюсь делать все для всех, именно поэтому и заболела.
Если она раздражена, то я раздражен еще больше.
– Вот именно. Ты все время делаешь все для всех и от этого заболеваешь, и ты никогда не думаешь о себе.
– Когда я делаю что-то для тебя, то это не проблема! – возмущается она, и я хочу возразить, но она права. Я отношусь к этому по-другому, когда мне это выгодно. – Я не это имела в виду, Генри. Прости. Я просто ворчу, потому что устала болеть. Ты прав, мне следовало сходить к врачу на прошлой неделе. Я просто… У меня нет оправданий. Прости, что заставила тебя так волноваться.
– Я не хочу быть первым в твоем списке приоритетов. То есть я хочу быть вторым, но сначала ты. Я хочу, чтобы ты начала думать в первую очередь о себе.
– Я тебя услышала, – говорит она. Быстро оглядев кухню и убедившись, что мы одни, она наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. – Не хочу заразить тебя своими микробами.
– Ничего страшного. Мы наверстаем упущенное, когда тебе станет лучше.
Мама сказала, что у Хэлли простая – не смертельная – болезнь и что после нескольких дней полноценного отдыха, обильного питья и приема лекарств она поправится.
По дороге домой Хэлли позвонила своему боссу и сказала, что на этой неделе ее не будет, а также позвонила Инайе, чтобы отменить встречи книжного клуба. Затем она позвонила миссис Астор и спросила, не сможет ли та присмотреть за Джой несколько дней, пока Хэлли поживет у друга. По какой-то причине я почувствовал себя несчастным, когда она сказала «друг». Может быть, потому, что я хотел взять Джой с нами, но, очевидно, проверять, лжет ли Робби о своей аллергии на кошек, подло и, вероятно, незаконно.