за эти дни ваш шагнул вверх, но во время праздника я мерял, — вот насколько наш выше! — развел Йонас большой и указательный пальцы.
— А может, и не лучше, — неуверенно возразил Алесь.
— Лучше, наш лучше! — отозвалась громко одна из девчат и, усмехнувшись, снова наклонилась над желтой сурепкой. Алесь узнал Зосите.
— Наш лучше! — поддержала ее и тихая Анежка.
А пожилая дебелая женщина, которая работала несколько в стороне, скомандовала:
— Девчата, пора отдыхать, раз хлопцы пришли! — и, хитро подмигнув, направилась к Йонасу и Алесю.
Вскоре они сидели на зеленом пригорке в кругу девчат, которые весело щебетали.
Алесь незаметно наблюдал за Анежкой. Сегодня она ему понравилась еще больше. На задумчивом лице появлялась временами мягкая, милая улыбка, а маленькие ямочки на щеках, когда она смеялась, делали лицо ее особенно приятным. «Видимо, характер у нее не такой уж нелюдимый, как кажется при первом взгляде», — думал Алесь, оглядывая ее загорелые стройные ножки с мягкими углублениями у щиколотки, ее округлые, с бархатистой кожей руки и грудь, вздымающуюся короткими, частыми толчками. Одно неприятно поразило Алеся — то, что на шее Анежки, на тоненькой серебряной цепочке висел небольшой крестик. Он пригляделся к другим девчатам — нет, ни у кого, кроме нее, креста не было. Неужели она живет под таким гнетом отца и ксендза, что никогда этого креста не снимает? Или носит по доброй воле?..
— Что ваш лен лучше, об этом еще можно поспорить, но что у вас девчата опаснее, так это несомненно, — пошутил Алесь и многозначительно взглянул на Анежку. Ему показалось, что она слегка покраснела.
— Нет, видать, у нас все лучше, — засмеялась женщина, которую Йонас назвал теткой Восилене.
— Это, тетка Восилене, ты уж чересчур, — возразил Йонас, — я там видел таких девчат, что, сколько ни гляди, не наглядишься...
— Гляди, гляди, да потише говори, а то кое-кто тебе такое скажет! — погрозила ему Восилене и поглядела на Зосите.
Алесю хотелось вызвать Анежку на разговор, и, зная, что она любит петь, он сказал шутливо:
— А еще говорят, соловьи у вас тут замечательные. Только почему-то они на празднике не пели.
— Это, наверно, ты про нашу Анежку? — снова отозвалась Восилене. — Да, она редко с нами поет. Она больше там! — указала Восилене в сторону костела.
— Нечего смеяться, — серьезно сказала Анежка. — Не так уж часто я там пою...
Пришлось сменить тему разговора. Неугомонная Восилене не унималась — видно было, что она незаменимый человек в компании. Уж она найдет средство, чтобы повеселить молодежь! Вот и теперь она приступила к Алесю:
— Скажите, а у вас хлопцы женятся?
— Женятся, — ответил Алесь.
— А у нас нет...
— Как же это так? Не может быть...
— Может... Вот Йонас, например, никак не соберется.
— Видно, ему еще рано!..
— Ничего себе рано... Двадцать пять лет, а все рано! А ты друга защищаешь потому, что сам, видать, такой же!
— Пожалуй, и сам такой же...
— Ха-ха-ха! — залилась смехом Восилене. — Вы, видать, как старые шляхтичи, под пятьдесят лет жениться будете... Когда полысеете...
Алесь смотрел на Анежку и видел, что эти шутки ей не очень нравятся. К тому же он боялся, что девчата сейчас встанут, пойдут полоть и ему не удастся перемолвиться с Анежкой, намекнуть, что ему хочется встретиться снова. И потому, уклонившись от шуток Восилене, он заговорил всерьез:
— Хорошая молодежь у вас... Хорошие хлопцы да девчата и у нас... Почему бы нам не встречаться вместе? Например, в клубе песни петь? У нас есть Павлюк Ярошка, так он руководит хором не хуже городского артиста.
— А к нему да нашу Анежку, — снова пошутила тетка Восилене.
Анежка промолчала. За нее ответил Алесь:
— Так и Анежка будет петь, если мы организуем совместный хор?
— Как вам сказать... не знаю, — смутилась она.
— А мы пойдем! Пойдем! — загудели хором девчата.
— Куда это вы пойдете? — раздался внезапно голос позади.
Все обернулись и увидели Юозаса Мешкялиса, председателя колхоза.
— В Долгое пойдем... Петь, танцевать там будем!
— Что ж, это хорошее дело, — одобрил, здороваясь с Алесем, Юозас Мешкялис. — Но товарищ Иванюта, видимо, не за песнями к нам пришел, и мне кажется, прежде чем пойти танцевать, нам придется с ним поработать...
— Правду сказали, товарищ Мешкялис. Я пришел к вам, чтобы поговорить об этом.
— А в чем дело?
— Нужны лес и кирпич.
— С лесом, может быть, придется немного подождать, а кирпич начнем возить завтра же...
Алесю было радостно, что Мешкялис так охотно берется за работу, не то что долговский председатель Самусевич.
И Анежка, стараясь не выдавать себя, следила за Алесем. Ей нравился этот молодой инженер, с таким простым и добрым лицом. Еще тогда, на Антоновом лугу, ей показалось, что Алесь наблюдает за ней. Это было очень приятно, но тогда она не была вполне уверена в этом. А сегодня... Заметила, какое огорчение отразилось в глазах Алеся, когда она не ответила согласием на приглашение в Долгое. Но есть вечная девичья хитрость — раньше срока себя не выдавать. Все время Анежка присматривалась к Алесю, ей по душе были его загорелое, обветренное лицо, светлые волосы, его голубые глаза, смотревшие так доверчиво и тепло. Даже рубашка на нем была особенной — ни у кого в «Пергале» нет такого узора, таких ярких цветов, вышитых крестом и елочкой. И ей тоже захотелось пойти в Долгое вместе с девчатами. Но как это сделать, чтобы не обиделись родители?
Придумать Анежка так ничего и не успела, потому что Мешкялис начал торопить девчат. Они поднялись, с ними и Анежка, только вдова Восилене еще осталась сидеть. Алесю было жаль, что так быстро оборвалась встреча. Хотелось если уж не поговорить, то хотя бы подольше побыть возле Анежки.
Но Мешкялис посоветовал и Восилене приниматься за дело.
— Пойдем поговорим, чего и сколько нужно от нас. — И председатель повел Алеся и Йонаса на хутор.
— Очень прошу зайти ко мне, — пригласил Йонас.
— А почему бы и нет? — оживился Мешкялис и запел вполголоса шутливую песенку:
Мы идем до дому
Ночью в поздний час,
Кто сегодня больше
Пропился из нас?
— Как раз для председателя песенка, — усмехнулся Йонас.
— А ну вас!.. Что ж, председателю и пошутить нельзя? Ну, пошли быстрее! — скомандовал Мешкялис.
Наступила та предвечерняя пора, когда все вокруг затихает. Ветер стих, на дубах, ольхах и орешнике застыли ветви. Еле-еле прошелестели листья на осинках, только потому, как показалось Алесю, что прошли рядом люди. Деревья стояли задумчивые, пронизанные солнечными лучами и словно гадали, что их ожидает в сумраке наступающей ночи. Цветы и травы замерли в ожидании чего-то. Тихо. Только одинокие шмели продолжали гудеть басовито. Такие предвечерние часы наводят на размышления и на сердечные разговоры. Юозасу Мешкялису, по-видимому, сегодня тоже хотелось поговорить, и он был рад новому человеку.
— Просто не верится, — заговорил он, — что так мирно и тихо кругом. Если бы не надо было идти, так, кажется, прислонился бы к этим деревьям и сидел бы, слушал бы... тишину слушал! Правду я говорю? А было время, я думал, что никогда уже на земле покоя не будет...
Юозас любил рассказывать о своей службе в Литовской дивизии и временами, по правде говоря, немного приукрашивал. Йонас знал эту слабость своего председателя, но сегодня, ради Алеся, не хотел прерывать его рассказа.
— Да, браточки, когда я бежал отсюда в первый день войны, так думал — всему конец. Куда ни глянешь — беда. Сзади бьют, справа бьют, слева бьют... С неба тоже дают духу... И спереди нащупывают!
— А кто же спереди? — усмехнулся Йонас.
— А не знаешь, так и молчи! Проклятые сметоновцы, вот кто был спереди. Они растерявшемуся человеку и опомниться не давали. А мне что было делать? Я уже тогда сельским депутатом был. Такие сметоновцам на самый зуб, хлебом не корми. Еле вырвался я отсюда. Я вам скажу, когда подошел под Оршу, так аж вздохнул. Там тоже не мед был, но зато хоть этих проклятых сметоновцев не было. А потом закружился я, как в виру. Да и не диво — велика советская земля! Где я только не был, чего только не делал! Сначала осел я неподалеку, но, признаться, не плохо. В совхозе около Смоленска остановился. Конюхом там был. Местность красивая, как вот у нас, только озера нет, но не всем же при озере жить.
Алесь слушал Мешкялиса и думал о своем. Он не боялся пропустить чего-нибудь из разговора Мешкялиса, потому что много слушал рассказов о войне от разных людей и все истории чем-то походили одна на другую. Он шел по обочине дороги, сбивая палочкой головки клевера и пырея, и раздумывал: «Придет ли Анежка, если Ярошка попросит ее петь в хоре?» А Мешкялис меж тем продолжал свой рассказ:
— Так я в том совхозе и думал оставаться. А проклятый Гитлер по-другому думал... Пришлось менять место. Из совхоза попал на завод под Саратовом. Даром что никогда до войны на заводе не работал, а быстро пошел в гору. Через несколько месяцев хороший разряд имел...
И вдруг Мешкялис изменился в лице.
— Постойте... Подождите! — взмахнул он руками. — Стойте! — крикнул он женщинам, которые только что вышли из лесу, и, покинув Алеся и Йонаса, стремительно направился к ним.
Когда хлопцы подошли, Юозас Мешкялис стоял около трех женщин, которые несли кузовки с ягодами, и размахивал руками:
— Ну, скажите, пожалуйста, если бы вам в своем хозяйстве нужно было лен полоть, пошли бы вы по ягоды?.. Нет, не пошли бы! Выходит, колхозный лен — не ваш лен, а?.. Пусть пропадает? Ну, что вы на это скажете?
— А то скажем, — вызывающе ответила одна женщина, поправляя платок на голове, — что нам с этого льна рубах не носить, значит и полоть нам его ни к чему. Свой пололи — с него одежду шили...
Две другие стояли молча в стороне. А Юозас Мешкялис злился еще больше.
— Так это же саботаж! Правду я говорю, хлопцы? — повернулся он к Алесю и Йонасу и, не дождавшись их ответа, снова обратился к женщинам: — Или вы не знаете, что это лен ваш, что за него вам государство хлеб дает, и немало дает? Это же все равно что во время боя бросить винтовку... Так это если бы у нас, в Литовской дивизии, — так сразу бы в трибунал.