Долго блуждал он в эту ночь по лесу, и временами ему начинало казаться, что он сбился с дороги и идет совсем не туда, куда собирался. А когда на востоке прорезалась первая зеленоватая полоска, он убедился, что опасения напрасны, и прибавил шагу. В хату до следующей ночи он решил не идти, а пересидеть в бане Гумовского на опушке леса. Последние километры он уже шел спокойно, не прячась и не оглядываясь. Только когда вышел из леса и увидел баньку, опять почувствовал приступ страха: а что, если там кто-нибудь его ожидает?
Впрочем, страх так же быстро исчез, как и возник. Спустя несколько минут он открыл двери бани и вошел в ее пахнущие веником сумерки.
IX
Алесь и Йонас смотрели в окно. Паровоз тянул не менее десяти пассажирских вагонов, деловито попыхивал, словно выражая удовлетворение тем, что все идет хорошо, пронзительно гудел на поворотах, рождая бесконечное эхо, катившееся и пропадавшее вдали тихими волнами. Перед приятелями то расстилалось широкое, с порыжевшей стерней поле, то вдруг зеленел луг и маленькая речка петляла по нему, будто выбирая дорогу покрасивее и помягче; временами поезд с грохотом несся под уклон или влетал под огромный непроницаемый шатер зеленого леса.
Все эти привычные и бесконечно милые сердцу картины настраивали приятелей на задушевный разговор, тем более что в купе, кроме них, никого не было.
— Знаешь, Йонас, вот сколько я ни жил в городе, а домой всегда тянуло. Где увидишь такую красоту? — показал Алесь на белокипенный березняк, проносившийся в это время за окном. — Конечно, в городе тоже много интересного и красивого, — поправился он тут же, — но, видимо, я все-таки сельский человек. Хорошо побывать в театре, пройти по освещенной улице, застроенной великолепными домами, но увидишь в сквере кустик обыкновенной травки, приостановишься, вздохнешь, словно кто из дома, из детства, весточку послал.
— А может, не одно это в село тебя тянет? — пошутил Йонас.
— Ну, с тобой и поговорить нельзя... Стоило мне познакомиться с вашей Анежкой, как ты уже сразу...
— Эх, Алесь, ты еще только познакомился и уже грустишь. А что же мне делать?
— Тебе — жениться, вот и все! Пошли в загс — только и дела.
— Хорошо, если бы так, но вот забота — родители Зосите меня в костел тянут. А я ведь комсомолец!
— Смотрю я на то, что у вас делается, и только дивлюсь. Наше село рядом, охотников же ходить в церковь среди молодежи почти нет, а пожилые в эти дела не вмешиваются.
— И на это ответить нетрудно, Алесь. Виноваты эти проклятые хутора. Дикость. Одиночество. Страхи. Поработает человек, и — за молитву... Один ведь сидит, радио нет, книжек мало, в голову всякое лезет... А клебонас у нас до советской власти был всем: он и пан, он и бог, он и высший судья... Так что нелегко все это сразу переломать. Может быть, ты мне помог бы?
— А что я могу сделать?
— Ну хоть бы поговорил с Зосите, чтобы она не уступала родителям. Знаешь, у нас очень уважают ученых людей, к твоим словам она прислушается...
— Ну хорошо, — согласился Алесь.
Вспомнил Анежку, и стало жалко ее. Такая славная и хорошая девушка, а уже костел наложил на нее печать замкнутости и боязливости. Кажется, не будь этого, лицо ее расцвело бы и засияло красотой, о которой никто не подозревает. И так захотелось ему пойти наперекор тому, что сильно держало в плену души таких, как Анежка.
— Хорошо, Йонас! — увлеченный этой мыслью, повторил Алесь. — Только тут уж надо пускать в ход все: и разговоры, и лекции, и спектакли, и книжки. Предрассудки мало разоблачить и вытеснить, надо еще чем-то надежно заполнить освободившееся место... Ну, а пока что нам с тобой надо думать о том, как наладить стройку. Главное — чтобы нам дали машины, технику. Она, между прочим, не только работать помогает, а еще и дурь из головы выбивает.
— Я это тоже заметил! — повторил Йонас. — Когда нам дали тракторы, заметно глухомань отступила, поля вроде другими стали... Стоишь и думаешь — что такое? Тот же лес, те же пригорки, а и не те вроде... А это поля заговорили, Алесь, у них голос появился: та-та-та, тата!.. Даже хуторские хаты наши стали веселей поглядывать вокруг...
— Ого, да ты прямо поэт, Йонас! Пропала Зосите!
Алесь повернулся к окошку. Паровоз, выбрасывая длинную косу дыма, влетал в пригороды Вильнюса. Высокие пригорки, поросшие стройными соснами, плыли один за другим, а между ними в затейливой зеленой оправе синели небольшие озерца. Деревянные домики с пышными цветниками под окнами стояли на облюбованных местах. Все чаще появлялись строения с заводскими трубами. Затем между зелеными уличками блеснула синяя вода Вилии, и за ней сразу проступили очертания огромного города. На высокой горе Гедимина, над каменной башней, трепетал на ветру красный флаг.
— Красивая ваша столица! — сказал Алесь. — Жаль, что нет времени, чтобы побродить тут вместе.
— А знаешь что? Давай сойдем, сделаем тут все дела и потом вдвоем в Минск поедем?
— Нет, брат, теперь каждый день дорог. До весны надо и котлован выкопать, и канал с вашей стороны подвести. Так что бывай здоров, друже Йонас, желаю успеха!..
Паровоз, как путник после далекой дороги, шумно и с облегчением вздохнул, выпустил клубы пара и остановился. Йонас, снял с полки фанерный чемоданчик и пошел к выходу. Уже с платформы он еще раз помахал Алесю рукой и скрылся в суетливой вокзальной толпе.
«Хороший хлопец, — думал Алесь. — С таким можно горы своротить. А вот что у них в «Пергале» еще тяжеловато живется, так это правда».
Припомнился костельный звон, который въедливо и настойчиво каждый день долетал с пергалевских хуторов, смешиваясь с гулом тракторов. «Не один тут голос ведет борьбу за человека, а два: и машины и костел», — вздохнул Алесь, припомнив рассказ Йонаса.
В Минск Алесь приехал поздно вечером. Город уже затихал. И хотя Алесь был тут не так давно, его удивила привокзальная площадь. Когда он выезжал отсюда, здесь еще лежал камень, а теперь, вся залитая асфальтом, площадь светилась электрическими фонарями. После дождика, который прошел совсем недавно, она напоминала зеркальную темную воду озера, в которой отчетливо отразились и огни и здание нового многоэтажного дома, почти достроенного. Алесь даже позавидовал — вот бы так быстро нам построить плотину...
Но осматривать город не было времени, надо было подумать о ночлеге. Когда подошел автобус, он сел и решил ехать на Комаровку; там находилось общежитие института, где Алесь собирался переночевать.
Вскоре он стоял возле красного кирпичного дома в тихом переулке. Сколько воспоминаний сразу нахлынуло на него! Дом этот был близок его сердцу, и ему не терпелось побыстрее очутиться внутри этого здания, где он провел пять лет своей жизни и незаметно перешел по узким коридорам из беззаботной юности к сложной жизни взрослого человека. В вестибюле на него дохнуло прохладой, которая всегда стоит летом в кирпичных зданиях. Гулко стучали шаги в пустом коридоре. Алесь подошел к закрытой двери в конце первого этажа и тихо постучал.
— Входите! — отозвался женский голос.
— Вечер добрый! — радостно поздоровался он с пожилой женщиной в очках, одна дужка которых была подвязана темной ниткой.
Женщина поднялась из-за стола, на котором лежала раскрытая книга, и спокойно ответила:
— Добрый вечер, товарищ инженер! Доучиваться приехали, а? Ну что же, это хорошо, что не забываете нас, как-никак мы вам не чужие. Верно? — говорила тетя Маша, а сама уже включила чайник, стоявший на тумбочке.
Алесь смотрел на тетю Машу и радовался, что снова видит ее и слышит ее голос. Бывают такие люди, которые, кажется, и не выделяются ничем, а прирастают к душе и входят в жизнь и в память навсегда. Тетя Маша, одинокая пятидесятилетняя женщина, работала уборщицей в общежитии института со дня его основания. Ее простое, открытое лицо с множеством морщин и морщинок, особенно возле глаз, всегда было спокойным и приветливым. Сколько помнит Алесь, тетя Маша, одетая в черное просторное платье с белым воротником, никогда не сидела без дела. То ее видели со щеткой в вестибюле, то с мокрой тряпкой возле окон, то около большого бака, где всегда клокотал кипяток. Никто не слыхал, чтобы она повысила голос, обижалась или сердилась, и поэтому, словно бы узнавая в ней привычки и черты своих матерей, студенты глубоко уважали ее. Обида, нанесенная тете Маше, была бы воспринята как вызов всему коллективу общежития.
— Дела, к нам привели? — спрашивала тетя Маша, озабоченно. — Ну ладно, давай выпьем чайку.
И хотя Алесь пытался отнекиваться, она уже налила стаканы и пододвинула сахарницу. Алесь раскрыл свой чемоданчик и достал домашнюю колбасу и сало.
Алесь и тетя Маша долго сидели за чаем в тот вечер. Тетя Маша расспрашивала о работе, о том, что делается на селе, рассказывала о его товарищах по институту, которые время от времени заглядывают сюда. И на сердце Алеся было хорошо и спокойно, как бывает только дома. А затем тетя Маша привела его в ту самую комнату, где он прожил целых пять лет. Открыв ключом дверь и пропустив его вперед, она сказала с удовлетворением:
— Все как было, можешь ложиться на свою кровать. А пока — спокойной ночи!
— Спасибо, тетя Маша! — растроганно поблагодарил Алесь.
В комнате было всего пять кроватей. Алесь оглядел их поочередно и вспомнил своих приятелей. Где они теперь? Наверное, так же, как и он, живут новыми заботами и у каждого свои дела и хлопоты. Один из них, Витя Шаркевич, попал на волжскую стройку, и Алесь даже завидовал ему: «Вот где размах!»
Стены были равнодушны к мыслям Алеся, только из рамки портрета добрыми глазами по-прежнему смотрел сквозь очки Михаил Иванович Калинин. Алеся охватили воспоминания, и, хотя час был уже поздний, спать ему не хотелось. Когда затихли в конце коридора шаги тети Маши, он встал с кровати и начал ходить по комнате. Сквозь форточку повеяло теплым ветром, за стеклами окон, сливаясь в сплошном сиянии, рассыпались огни Минска. Алесь смотрел на эти огни города, который за пять лет стал для него родным, и приятная взволнованность наполняла его грудь.