Впрочем, скоро нашёлся другой путь породниться с германской императорской фамилией, и путь тот открыл барон Гюйссен. По старинному германскому праву наследником императора мог быть только представитель мужской ветви Габсбургов. Поэтому у не имевшего сыновей императора Иосифа I наследником являлся его младший брат Карл, незадачливый претендент на испанский престол. Как верно рассчитал Гюйссен, ежели Карл и не добьётся трона в Мадриде, то трон в Вене ему обеспечен, и быть ему императором Карлом VI. Невестой Карла была принцесса из знатного рода саксонских Вельфов, занимавших в древности императорский престол, А её младшая сестра София-Шарлотта Брауншвейг-Вольфенбюттельская пока ещё не дала согласия ни одному из претендентов. «Вот она, невеста!» — порешил Гюйссен и поспешил в Брауншвейг.
Правда, старший в роде Вельфов, родной дядя невесты, герцог Антон-Ульрих на переговорах дал своё согласие только условно — ведь ещё не было известно, чем кончится поход Карла XII на Москву, но в принципе вопрос был решён (помог тут и король Август саксонский, мечтавший в случае победы Петра снова вернуть себе польскую корону). Обрадованный Гюйссен помчался в Москву. Пётр встретил это известие не без усмешки.
— Выходит, разгромим мы шведа — быть Алексею свояком императора, разгромят нас шведы — Вельфы тут же нам кукиш покажут! — невесело рассмеялся он рассказу Гюйссена. — Токмо, чаю, сам-то Алёшка спит и видит невестой не рябую немку, а некую Иринку. Девка видная, кровь с молоком, да и родом Рюриковна, подревнее твоих Вельфов! Я тебя ныне снова к царевичу обер-гофмейстером определю, так что ты за Алёшкой присматривай. А Иринку его скоро оженим!
Алексей и впрямь воспринял намёки своего наставника о некоей иноземной знатной принцессе с великой прохладцей. А как узнал, что принцесса Софья-Шарлотта в детстве перенесла оспу и рябовата, то даже руками замахал: «Мы, Романовы-де, николи на иноземках не женились, у нас и своих знатных родов хватает!»
Мысли Алексея и впрямь всё более занимала видная красавица Рюриковна.
— Девонька степенная, ни одной церковной службы не пропускает! — нашёптывал ему духовный пастырь отец Яков. Он и указал Иринку в храме божьем. Миловидная девица столь истово клала поклоны, что казалось, думает лишь о Боге, но как встретила горячий взгляд царевича, вся зарделась яко маков цвет. Однако взор свой тоже не отвела. И когда царевич ворочался ныне ночами в жаркой постели, всё стояли перед ним те девичьи жемчужные глаза с поволокой.
А вскоре нежданно, на ассамблее у Мусина-Пушкина, куда он явился с отцом Яковом, у него а первый разговор с Ириной вышел.
На этих вечерах у главы Монастырского приказа Алексей любил бывать: столь они были не похожи на батюшкины ассамблеи или жестокие пьянки у князя-кесаря Ромодановского.
У Мусина-Пушкина на вечерах не было ни заезжих петербургских корабелов, ни лихих гвардейских сержантов. Народ здесь собирался степенный, книжный. Удостаивал иногда своим посещением и местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский, бывали и заезжие иерархи — Иов Новгородский и Дмитрий Ростовский. Заходили и учёные люди: переводчик Бужинский, доктор Бидлоо из Аптекарского приказа, профессора Фарварсон и Магницкий из Навигацкой школы. И дело тут не только в том, что Мусин-Пушкин по должности своей ведал всеми монастырями и печатанием светских и духовных книг. Просто сам боярин был великий книжник и любил собирать вокруг себя книжников. Он очень одобрял немалую страсть царевича к книжному собирательству и ласково говаривал:
— Прав отец Яков, ты, Алёша, весь в деда пошёл. Алексей Михайлович за то и прозван был Тишайшим, что боле всего любил в тиши и покое умные книги читать.
В тот вечер, когда Алексей познакомился с Иринкой, внимание у всех к царевичу было особое. Отец Яков подвёл к нему своего друга, черниговского епископа Иоанна Максимовича. А тот, в свой черёд, преподнёс царевичу самолично рифмами сложенный Алфавит. Книга была дорогая, с редкими гравюрами.
На первой гравюре высоко в облаках восседал Господь Бог в окружении ангелов, а внизу красовались портреты-медальоны лиц царской фамилии. На другой гравюре изображён был орёл российский, а под ним собственные вирши преосвященного:
Превысокий в дивный орёл двоеглавый
От конец в конец земли победами славный…
В книге поражали даже не столько искусные гравюры, сколько небывалое дотоле посвящение: не государю, а наследнику престола! Под портретом Алексея при этом тоже красовались вирши черниговского гостя:
Пётр есть камень, Алексей с каменя родился.
Дабы им всяк супостат вконец сокрушился...
Алексей принял книгу в дар от Иоанна Максимовича с явным удовольствием, хотя несколько и растерялся: шутка ли, целая книга ему посвящена!
И тут вдруг услышал певучий голос Иринки:
— Государь-царевич, будь добр, покажи и нам чудную книжицу!
Иринка гордо выступала впереди целого роя красных девиц, коих родители, следуя царскому указу, привозили ныне из теремов на петровские ассамблеи, учиться танцам и политесу.
К боярину Мусину-Пушкину отцы и мамаши везли своих дщерей наособицу охотно: знали, что здесь девушки не наткнутся ни на пьяного голландского купца иль матроса, ни на гвардейца-сквернослова и табакура.
— Я сам покажу вам гравюры! — сказал царевич, преодолевая свою врождённую робость и стеснительность и оттого ещё мучительнее краснея.
— Благодарим вас, ваше высочество! — дружно прощебетали девицы и, склонив головы согласно политесу, присели в заученном книксене. И только Ирина смотрела на царевича гордо и смело и, протянув белоснежную руку, взяла книгу и показала на диванчик в соседней зале: укроемся там от суеты!
— Государю царевичу Алексею многая лета! — громко прочла Ирина посвящение епископа и благосклонно кивнула хорошенькой головкой подошедшему седобородому автору. Отец Иоанн уселся за маленький столик, стоявший перед диваном, и, к огорчению Алексея, сам стал давать учёные пояснения к своему труду.
— Каждая буква в моём Алфавите начинается с жития святого, и житие сие изложено виршами. Вот, к примеру, «Житие Алексея, человека божия», — ужасно самодовольно, как казалось царевичу, толковал автор.
— А нет ли в житии Алексея какого-либо намёка на нашего царевича? — лукаво вопросила Ирина.
Теперь пришёл черёд покраснеть автору.
— Не то чтобы прямо, но касательно... — забормотал Максимович.
— Так ли уж касательно... — Ирина обернулась к сидевшему рядком с ней царевичу, и тот ощутил вдруг, как его ноги коснулась её горячая ножка. — Вы токмо послушайте сего льстеца, ваше высочество! — Иринка вроде бы и не замечала смущения царевича. — Ведь вы, государь-наследник, как тут писано, «в возрасте и разуме преуспевающи, в юных летах велики успехи являющи, природными царскими дарованиями всей вселенной явны».
«Надо мной она смеётся иль над автором?» — мучительно размышлял в эти минуты Алексей, но так как горячая ножка всё сильней давила на его ногу, то царевич решил: все насмешки относятся, пожалуй, к бедному Максимовичу. Он даже пожалел преосвященного и сказал громко:
— Зато признайте, сударыня, что гравюры в сей книге отменные!
И все принялись рассматривать гравюры. А когда начались танцы, царевич, к немалому удовольствию отца Якова, наблюдавшего за ним из соседней залы, не пропустил, вопреки своим привычкам, ни одного танца, и как-то само собой получалось, что в каждой фигуре он оказывался рядом с Ириной.
С тех пор царевич сделался завсегдатаем на ассамблеях у Мусина-Пушкина. Не пропускала в свой черёд этих вечеров и Иринка. И вдруг явился Гюйссен, и яко гром среди ясного неба грянуло: есть уже невеста, какая-то Софья Шарлотта с длинным титлом «Брауншвейг-Вольфенбюттельская».
— Не собираюсь я свататься ни за каких немок! — тем же вечером заявил царевич в своём «весёлом соборе». Так он прозвал небольшую компанию близких людей, которые собирались у него по вечерам, когда он возвращался с царской службы.
— Да не слушай ты этого прихвостня Гюйссена! Бери за себя Иринку, а немку отставь! — Никифор Вяземский, когда выпивал лишку, становился отчаянным смельчаком.
— Слушай не слушай, а думаю, Гюйссен не по своей воле невесту тебе высматривал. Не иначе как твой батька его на сие сподобил! — произнёс задумчиво отец Яков. — Мыслю, хочет царь и тебя окружить немцами!
Царевич опрокинул в рот налитую до краёв чарку перцовки, услужливо налитую Вяземским, сказал твёрдо:
— Не быть немке русской царицей! Вот вернусь я из Вязьмы и посватаю Иринку. Думаю, отдадут!
— Отдадут, обязательно отдадут! — горячо поддержал отец Яков. А пьяный Никифор даже в некоторый восторг пришёл и закричал:
— Давайте, други, пить по-русски, по первой и второй не закусывая! За красавиц российских!
Однако из Вязьмы, где царевич осмотрел магазины с провиантом, Алексею пришлось, по батюшкиному указу, отправиться дале в Смоленск, поторопить воевод с отправкой рекрутов. Потому вернулся он в Москву не через неделю, а через месяц и встретил возле Кремля свадебный поезд.
«Постой, да это же Иринка!» — удивился он и выпрыгнул из саней в мартовскую грязь. Но свадебный поезд пролетел уже мимо, и только мелькнул знакомый горячий взор да сверкнули заплаканные глаза с поволокой.
— Опоздал, царевич! — угрюмо встретил его дома в Преображенском отец Яков. — Увели твою голубку под венец по царскому указу!
А вечно пьяный Вяземский поддакнул из-за стола:
— Да, царевич! Видать, твоему батьке крепко та Гизенова немка в голову запала — вот погоди, женят тебя на рябой!
Царевич его разглагольствований, впрочем, не слушал. Прошёл в свою горницу и долго смотрел через зарешеченное окно (все окна в царском дворце в Преображенском, выходящие на Главную улицу, были зарешечены), как над мокрыми берёзами кружится чёрное несметное московское воронье.