— Талеров? — попытался поторговаться Джефрис.
Но иезуит холодно покачал головой:
— Мои люди берут только гинеи, британские золотые гинеи!
Джефрис отметил, что у иезуита исчезла приставка «сэр»!
У отеля «Белый орёл» недаром была громкая слава не только в Данциге, но и во всей Речи Посполитой: ведь крупные сделки о продаже за границу пшеницы и ржи из поместий польских магнатов заключались сперва на городской хлебной бирже, а затем обмывались в огромном трактире, занимавшем два нижних этажа гостиницы.
Если на первом этаже, предназначенном для простого люда и мелкой шляхты, впритык стояли огромные дубовые столы и дубовые скамейки, то на втором этаже, для чистой публики, мебель была новоманирная, французская, и имелись даже отдельные закрытые кабинеты, В одном из таких кабинетов Роман и застал вечером беспечного господина генерал-прокурора, по всему видать уже давно веселившегося от души в весьма нежданной компании, пока Корнев проверял конвой, ставший лагерем за городом. Романа не так поразило, что на коленях изрядно-таки подвыпившего прокурора восседает хорошенькая рыжеволосая панна Анеля (к любовным похождениям Ягужинского он за время их совместного путешествия уже привык), сколько удивил сотоварищ генерала по трапезе — вертлявый малый с козлиной бородкой, что снимал комнату как раз над покоями посла. Роману показалось, что он уже где-то раньше видел этого немчика, но в голову не приходило где, и оттого в душе шевелилась смутная тревога. Сей молодчик был определённо связан в жизни Романа с каким-то злоключением, но он никак не мог вспомнить с каким. Пока он сидел напротив этого соседа, у него нет-нет да и возникало неистребимое желание сорвать эту чёртову накладную бородку. Тогда, он был уверен, сразу узнал бы незнакомца, который представился как Генрих Крац, купец из Силезии. Этому Роман тоже не поверил, поскольку, пока был на саксонской службе, простоял со своим вспомогательным корпусом в Силезии добрую пару лет и хорошо различал тамошний силезский диалект. Нет, самоназванный Крац был не силезец, хотя и говорил по-немецки с каким-то акцентом. Между тем разгулявшийся господин прокурор пожелал удалиться с паненкой Анелей в свою спальню, и легкомысленная паненка охотно пошла с ним. Правда, с порога, как почудилось Роману, она подмигнула купчику, но, может, ему это и померещилось, хотя Роман едва осушил первый бокал вина.
— Не будем мешать голубкам, пройдём в нижнюю залу, полковник! — неожиданно предложил Крац. — Я хотя и немец, но люблю гулять по-польски, широко, от души!
Роман согласился, поскольку этот чёрный парик прямо завораживал его. И потом, ему казалось, что, пока этот немец сидит с ним, он отодвигает от Ягужинского какую-то страшную опасность.
За дубовым столом посреди нижнего зала, где веселилась мелкая шляхта, пиршество было в самом разгаре. В центре стола высилась кабанья голова с фаршем, а вокруг неё, как гайдуки вокруг важного пана, толпились жбаны доброго мёда, полные штофы со знаменитой гданьской водкой, польские блюда с аршинными колбасами и рубцы по-львовски. Словом, стол был самый что ни есть старошляхетский, недаром все участники этого пира были обряжены в старинные кунтуши с длинными рукавами и у каждого на боку висела добрая дедовская сабля.
Вглядываясь в эти красные лица, иссечённые сабельными шрамами, Роман сразу опознал в этих молодцах тех лихих вояк-«станиславчиков», что во время Северной войны попеременно воевали то за короля Станислава, то за Августа и одинаково легко грабили всех проезжих купцов на большой дороге. Что общего могло быть у этих молодцов с таким солидным фактором, как Генрих Крац!
— Боже мой, пан Хвостатый! Какими судьбами! — Немец с распростёртыми объятиями двинулся к предводителю загулявших жолнеров.
— Пан, пан, э... — Хвостатый явно забыл имя купчины, но тот поспешил напомнить:
— Генрих Крац из Бреславля! Разве пан забыл, как мы гуляли с ним в той придорожной корчме, что сразу за Фрауштадтом.
— Матка бозка! Генрих! — Суровое лицо Хвостатого преобразилось, чёрные густые брови, сросшиеся у переносицы, полезли кверху, тонкогубый рот заискивающе растянулся в улыбке, и тут Роман сразу узнал этого молодца с большой дороги.
Несомненно, это был тот самый вожак банды «станиславчиков», схваченный ещё до Полтавы его драгунами в придорожной корчме. И хотя за тринадцать лет разбойник изрядно постарел, но улыбочка его нимало не переменилась.
— А ведь я вас тоже знаю, вельможный пан! — вслух вырвалось у Романа. — Помните, как я вас взял в полон на силезской дороге?
— Москаль! — Лицо Хвостатого налилось кровью, в руках у него сверкнула сабля.
Но и Роман успел уже обнажить свой добрый драгунский палаш.
Бурные схватки в корчмах и трактирах Речи Посполитой были столь частым явлением, что посетители «Белого орла» обращали на них мало внимания. В то время как в одном углу залы дрались, в другом мирно ужинали. Тем не менее вокруг дуэлянтов тотчас составился круг любителей подобных развлечений, и очень скоро они разделились на две партии. Большая поддерживала пана Хвостатого, меньшая — Романа.
— Ставлю десять талеров за пана Хвостатого! Двадцать талеров за нашего доблестного пана рыцаря! — кричали сторонники и собутыльники «станиславчика».
— Вперёд, драгун! Тридцать талеров за полковника! — услышал Роман насмешливый голос Краца и подумал, что ох как не вовремя он схватился с Хвостатым.
Но в свои тридцать три года Роман был крепкий боец, и его палаш уже дважды задел разбойника.
В ту же минуту тощенький человечек, вынырнувший за спиной Романа с блюдом холодца, вдруг как бы невзначай уронил блюдо. Нога драгуна, угодив в студень, поскользнулась, и Роман рухнул на пол. Хвостатый уже занёс саблю, чтобы прикончить поверженного противника, как вдруг чья-то мощная длань вывернула ему руку и палаш зазвенел по плитчатому полу.
— Лежачего не бьют, Хвостатый! — Могучий старик вырос между дуэлянтами. То был благороднейший рыцарь Речи Посполитой, пан Чешейко, которого вся шляхта почитала самым тонким знатоком дуэльного кодекса.
— Э, да тут явный подвох! Кто бросил миску со студнем под ноги пана драгуна?! — У пана Чешейко ещё с тех достопамятных времён, когда он служил в золотых гусарах короля Яна Собеского и бился с турком под Веной, сохранилась не только немалая сила, но и громовой голос.
Среди собравшейся шляхты раздался сочувственный ропот, и даже жолнеры не бросились выручать Хвостатого, пока он был в железных объятиях знаменитого рыцаря. Выручила его городская стража, приведённая хозяином корчмы, не желавшим пересчитывать битую посуду.
Чешейко выпустил незадачливого дуэлянта, и Хвостатый поспешил укрыться за спинами сотоварищей, а Романа стражники потащили было в городскую ратушу. Однако на пороге их нагнал Генрих Крац и, вытащив увесистый кошель, заплатил такой штраф, что сразу уладил недоразумение и Романа отпустили с миром.
— Не знаю, как мне вас и благодарить, господин Крац, — растерянно сказал Роман, но лукавый немец только рукой махнул:
— Пустяки! С кем не бывает! К тому же всем известно, что этот Хвостатый — самый великий забияка во всей округе! Поднимитесь-ка, полковник, лучше в мою комнату и там мирно закончим наш ужин бокалом рейнвейна!
«Но кто мне бросил под ноги этот дурацкий студень? Недаром благородный пан Чешейко искал этого незнакомца! Тут, видать, явный заговор!» — размышлял Роман, пока Крац приказывал своему слуге накрыть на стол.
— Выпьем за нашу вечную дружбу! — Немец был сама учтивость, но что-то по-прежнему настораживало Романа. Может быть, колючий взгляд служки с лисьей мордочкой или рыбьи глазки хозяина?
Роман едва пригубил бокал, внезапно вскочил из-за стола, извинившись, что ему надобно срочно спуститься в свою комнату и возвернуть должок — сорок талеров, которые Крац уплатил за него городской страже. И хотя хозяин уверял его, что деньги ему не к спеху, и служка Краца его чуть ли за руки не держал, Роман вырвался из их дружественных объятий и простучал ботфортами в нижнюю залу.
Однако пана Чешейко здесь уже не было, а больше того злодея со студнем никто не видел.
Роман вернулся в свою комнату и вдруг почувствовал сильный озноб. Его вытошнило такой густой желчью, что Роман сразу уверился — яд.
«Вот отчего такой странный металлический привкус был у вина в бокале?! И потому-то служка Краца держал меня за руки и не хотел пускать, пока я не отопью вино!» — хладнокровно сообразил он. И, отсчитав сорок талеров, приказал своему денщику Ваське немедля отнести деньги наверх.
— Да скажи хозяину, что полковник, мол, крепко занемог!
Васька вернулся через пару минут, выполнив приказ, но в сильном недоумении.
— Чудно, господин полковник!
Роман знал, что денщик отличается редким простодушием и что у него на уме, то и на языке, и потому спросил резко:
— Что «чудно»? Говори сразу!
— А то чудно, что, когда я дверь распахнул, постучать-то забыл, хозяин и его служка вместе сидели за столом, хохотали и распивали вино на равных, словно старые приятели! — признался Васька. — А глаза у хозяина, как глянул на меня, словно у мёртвой рыбы!
Вот оно, глаза как у мёртвой рыбы! Такие глаза он и видел-то только раз в жизни. И Роман, мысленно сорвав с мнимого Генриха его чёрный парик и накладную бородку, прозрел: «Какой это, к чёрту, Крац! Это тот самый толмач, что огрел меня кастетом по затылку в лондонских доках! Как его ещё звали? Штааль? Да-да, господин фон Штааль, так бесследно испарившийся в Лондоне! Так вот откуда тянется ниточка!» Роман приказал денщику немедля скакать за город и привести с собой драгун-конвойцев, а сам зарядил пистолеты, подвинул кресло поближе к дверям и стал ждать, вслушиваясь в разнообразные шорохи и звуки отеля. Звуки были разные, поскольку у постояльцев, как водится, разные привычки. За тонкой стенкой один уже сладко похрапывает, а другой ещё ворочается с боку на бок, в одном номере компания залётных шулеров всё ещё режется в карты, а в другом спит пара почтенных супругов. Но в длинных коридорах больших отелей всегда может потянуть и холодком, а с холодком может явиться или привидение, или убийство. Для Романа же они в ту ночь соединились. Пока он с заряженными пистолетами сидел у незапертой двери и прислушивался к тому, что происходит, в коридоре, в соседнем номере утомлённый венериными ласками беспечный генерал-прокурор погрузился наконец в объятия Морфея. Паненка Анеля глянула на отчеканенное словно на римской медали лицо своего очередного амантёра, убедилась, что он крепко спит, выскользнула из постели, быстренько оделась в туалетной комнате, неслышно проскользнула в прихожую, где похрапывал камердинер Ягужинского, тихонько повернула ключ в дверях, затем захватила ключик с собой и, накинув белый капюшон, привидением стала бесшумно красться к лестнице. Но здесь из соседнего номера высунулась вдруг крепкая мужская рука, и перед привидением очутился усатый драгун.