И десять галер резерва, вынырнув из-за острова, отрезали отступление фрегатам «Кискин» и «Данск-Эрн».
— На абордаж! — приказал Джемисон, и его галеры окружили фрегаты с обоих бортов. Пороховой дым окутал шведские корабли, тяжёлые орудия били по галерам в упор, картечь сметала солдат с палуб. Но лёгкие русские скампавеи прошли сквозь огонь и схватились с фрегатами борт о борт.
Роман по абордажной лестнице одним из первых поднялся на борт «Кискина», наотмашь срубил палашом бросившегося было к нему матроса.
— Вперёд, на капитанский мостик! — крикнул он солдатам.
Шведы с мостика дали встречный залп, но в пороховом дыму пули миновали драгуна. Роман взлетел на капитанский мостик и потребовал, наставив пистоль на старика шведа: «Вашу шпагу, капитан!»
И в этот момент стрелок с грот-мачты прицельно выстрелил в офицера, и Роман стал падать, падать! Шпагу у шведского капитана взял молоденький русский мичман.
Сражение закончилось полной викторией. Хотя сам Шёблад и бежал на флагмане (на другой день Голицын сделал хорошую выволочку осторожному Джемисону, упустившему флагман), в руках русских оказалось четыре фрегата, более четырёхсот пленных и сто четыре орудия. О том, сколь ожесточённо дрались шведы и как нелегко было абордировать фрегаты маленьким русским скампавеям, говорили и наши потери: из шестидесяти галер Голицына сорок три получили повреждения, свыше трёхсот солдат и офицеров было убито и ранено. Правда, ни одна русская галера не затонула.
На другой день все паруса на взморье исчезли. Узнав о поражении Шёблада при Гренгаме, эскадры Вахмейстера и Джона Норриса удалились к Стокгольму. Русские снова стали полными хозяевами на Аландах и снова грозили берегам Швеции. Британский флот оказался бессильным защитить шведов. Это наособицу отметил Пётр I, сообщая в Петербург Меншикову: «Правда, не малая виктория может причесться, а наипаче, что при очах английских, которые равно шведов обороняли, как их земли, так и флот». Царь надеялся, что Гренгам, «может, приведёт англичан к другой мысли». И оказался прав. После гренгамской баталии даже король Георг понял, что Россия в её новом положении неуязвима, и отправил в Стокгольм вынужденное послание принцу Гессенскому, ставшему к тому времени королём Швеции Фредериком I: «Я заклинаю, ваше величество, как верный друг и союзник, заключить мир с царём и устранить, поскольку это от вас зависит, неудобства и опасности, каким подвергает вас и ваше королевство теперешнее положение».
Переменила свою позицию и Франция, предложившая в августе 1720 года посредничество между Россией и Швецией. Французский посол маркиз Кампредон стал «летать» меж Стокгольмом и Петербургом. И хотя из этого посредничества прямо ничего не вышло, в Швеции поняли, что все союзники их покинули и лучше идти на прямые переговоры с Россией. Осенью 1720 года в маленьком финляндском городке Ништадте снова встретились русские и шведские представители.
Так Гренгам открыл путь к Ништадтскому миру. Пётр I высоко оценил заслуги героев Гренгама. Как и после Гангута, были выбиты золотые и серебряные медали для участников баталии с поучительной надписью: «Прилежание и храбрость превосходят силу!» Михайло Голицын получил от царя в «знак воинского труда» именную шпагу, а за «добрую команду» — трость, осыпанную алмазами. За взятие пушек из казны на награды было особо отпущено девять тысяч рублей золотом. А в Санкт-Петербург доставили сотни раненых. Среди чих был и полковник Роман Корнев, переменивший в этой баталии доброго коня на галерную скампавею.
НИШТАДТСКИЙ МИР
Старая истина гласит, что войну начать куда легче, чем достойно её закончить. На памяти Петра было уже два мирных договора — Константинопольский 1700 года и Прутский 1711 года. Для заключения первого победного мира понадобилось четыре года переговоров, для подписания второго, после прутской незадачи, всего три дня. Так что Пётр мог сравнивать и понимал, что победный мир приносят не только виктории армии и флота, но упорство и искусство в ведении переговоров. В этом царь и его дипломаты оказались на высоте. Стараниями таких послов, как князь Куракин в Лондоне и Гааге, Василий Лукич Долгорукий в Париже и Копенгагене и Павел Петрович Ягужинский в Вене, система Стэнгопа, направленная против России, развалилась.
В Швеции поняли, что рассчитывать на заступничество великих держав далее бесполезно. Приходилось вернуться к идее Герца — начать прямые переговоры с царём Петром. Явившийся в Петербург шведский генерал-адъютант фон Виртемберг не только объявил о вступлении на королевский престол в Стокгольме гессенского принца Фридриха, но заодно и прямо осведомился о мирных намерениях России. Пётр ответил, что он, как никто другой, склонен к восстановлению мира и древней дружбы между Россией и Швецией. После Гренгама в Стокгольм был отправлен ответный царёв посланец генерал-адъютант Александр Румянцев. Шведская шея после последней виктории и впрямь легче гнуться стала! Король Фредерик I сам объявил Румянцеву, что желает начать прямые мирные переговоры с Россией. Местом для переговоров шведы предложили сначала тогдашнюю столицу Финляндии Або. Но поскольку там стоял русский галерный флот и полки Голицына, Пётр I для спокойствия мирного конгресса, дабы дипломатов не смущали солдатские барабаны, выбрал маленький финский городок Ништадт, куда и съехались в апреле 1721 года шведские и русские представители.
Шведскую депутацию возглавлял, бывший подручный казнённого Герца граф Лилиекштедт. Министрами с русской стороны были определены Петром его старые посланцы на Аландском конгрессе — генерал Брюс и Андрей Иванович Остерман. Хотя Остерман и получил для особого почёта чин тайного советника, но главной скрипкой в российской депутации являлся на сей раз не он, а Яков Виллимович Брюс, получивший царскую инструкцию: держаться твёрдо и ни от одной требуемой провинции — Ингрии, Карелии с Выборгом, Эстляндии и Лифляндии — не отступать. Генерал-фельдцейхмейстер поручение царя выполнял неукоснительно. Да и шведы стали после Гренгама куда как уступчивей. Правда, поначалу они объявили, что «скорее согласятся отрубить себе руки, чем подписать такой мирный договор». Но Брюс на их слёзный вопль ответил жёстко: без Лифляндии и Выборга царское величество мира не заключит, а Швеции будет довольно получить обратно одну Финляндию. После этого шведы «сильно стояли» только за Выборг, поскольку он — ключ ко всей Финляндии, а из Эстляндии требовали вернуть только Пернов и остров Эзель. Но Брюс, зная, что и в 1721 году английский флот не смог помешать высадке нового русского десанта на шведском побережье залива Ботникус, остался непреклонен. «Выкиньте из головы всё это! — сухо заявил он. — Пернов принадлежит Эстляндии, где нам соседа иметь вовсе не нужно; а Выборга отдать вам нельзя».
В этот момент Пётр пустил в ход и дипломатию династическую.
27 июня 1721 года в день, когда отмечалась очередная годовщина Полтавской виктории, в Санкт-Петербург въехал со своей свитой второй претендент на шведский престол — герцог голштинский Карл Фридрих. У голштинца как сына старшей сестры покойного Карла. XII было куда более прав на корону Швеции, нежели у его соперники, принца гессенского Фридриха, в жилах которого не было ни капли крови славной шведской династии Ваза. И хотя на шведский престол сел гессенец, в Стокгольме имелась и сильная партия сторонников последнего. Ваза (хотя бы и по женской линии), и шведские уполномоченные и их хозяева — король Фредерик и королева Ульрика-Элеонора — об этом прекрасно знали.
В Петербурге герцога голштинского приняли вдвойне радушно: ведь его там рассматривали не только как средство давления на шведский двор, но и как возможного жениха старшей дочери Петра I, Анны.
При вступлении на брега Невы экипаж молодого герцога везли восемь тяжеловозов, подаренных в своё время Карлу Фридриху покойным Герцем.
— Эти-то лошади, государыня, доставили в тысяча семьсот восемнадцатом году в Стокгольм колесницу с гробом убиенного Карла Двенадцатого, а вот та маленькая верховая, что бежит за каретой, — личный подарок покойного короля нашему герцогу. Карл Двенадцатый сам любил ездить на ней верхом! — любезно разъяснял голштинский посол Бассевич царице Екатерине состав герцогского выезда.
Но Екатерину и её фрейлин, столпившихся на крыльце, боле интересовали, конечно же, не лошади, а новоявленный жених. А если бы матушка-царица оглянулась на верхние окна Летнего дворца, то узрела бы весёлую курносую мордашку Лизаньки и побелевшее лицо своей старшей дочери Анны. Обеим принцессам строжайше было предписано не объявляться перед герцогом раньше времени, потому как то не велят правила европейского политеса.
Но как тут удержаться и не взглянуть на суженого? Потому Анна и Елизавета умолили дежурную статс-фрейлину, Катиш Головкину, дозволить хотя бы глазком взглянуть на заезжего принца из-за шторки.
Карл Фридрих выпорхнул из кареты как диковинный раззолоченный мотылёк: розовый кафтан с позументами, розовый жилет, розовые штанишки с розовыми бантиками, розовые чулки и розовые туфли с красными каблуками — весь как розовое облако. Даже его короткий, по последней парижской моде, паричок был обсыпан не белой, а розовой пудрой. Представляясь Петру I, герцог наклонил голову, и лёгкая пудра поднялась над ним розовым облачком. Герцог не выдержал и чихнул. Пётр, в ноздри которого тоже попала ароматная французская пудра, чихнул ответно и дружески засмеялся. И тотчас заулыбались и царская свита, и свита герцога, и об этих улыбках немедля передали в Стокгольм.
В шведской столице узнали и другое: на приёме Карла Фридриха в царских покоях особое внимание и доверие гостю оказала царица. Екатерина не только усадила молодого герцога подле себя, но и громогласно объявила, что, «ежели бы дело зависело от неё, ничего не было бы упущено, чтоб без промедления восстановить Карла Фридриха в его правах на шведский престол».
Сумел угодить голштинец и царю Петру, которому сделал желанный подарок: преподнёс ему знаменитый гольштейн-готторпский глобус. Через особую дверцу в этот огромный глобус могло войти двенадцать человек и, сидя там за столом, наблюдать за движением светил, которые показывал искусный механизм. Пётр от души был рад этому подарку, и матримониальные планы голштинского герцога сразу далеко продвинулись в Петербурге. И снова полетела полезная весточка в Стокгольм.