— Вот и будем жить мы с тобой, Кирилыч, в Новгороде, судаков в Дуняшкиных амбарах пересчитывать! — подмигнул своему верному вахмистру Роман.
Но теперь, когда и впрямь можно было получить абшид, уходить с привычной армейской службы в мирную жизнь Роману было страшно и боязно, хотя в этом он не признавался даже себе. Привык ведь за семнадцать лет к походной солдатской службе. А к чему он в мирной жизни пригоден? По правде сказать, он и не знал.
— Зачем же обязательно в новгородском амбаре сидеть — там та же сырость, что и в Петербурге. Переезжай-ка лучше, Ромка, в Москву, на наше отцовское подворье. В Москве воздух сухой, здоровый, там ты все раны залечишь! — неожиданно поддержал Дуняшу Никита. И все вдруг как-то ясно ощутили, что долголетняя война и впрямь кончилась и можно подумать о самых мирных делах: детях, доме, семье.
— Твоя-то благоверная отчего к нам не пожаловала? — спросила Дуняша Никиту, хотя в общем-то была довольна, что спесивая камер-фрау не испортила родственную компанию.
— Во дворце она, у государыни... Там ныне опять «рием! — нехотя ответил Никита.
Роман, который был уже наслышан от знакомых гвардионцев о ветрености свояченицы, поспешил перенести разговор:
— Гляньте! Ещё два щита зажглись! — Роман спустил своих мальцов с колен, и они тотчас повисли на чугунной решётке балкона.
— На первом щите богиня правосудия — Фемида — попирает ногами двух фурий — ненавистниц России, — ласково растолковывал Никита своим племяшам огненные фигуры. — А на другом, видите, на входящем в гавань корабле огненная надпись: «Конец венчает дело!»
А что за огненный храм вдали вознёсся? — Дуня любопытствовала не менее своих мальцов.
Никита улыбнулся и пояснил:
— Сие храм Марса, бога войны. Сейчас двери в оный храм, Дуняша, закроются и наступит для России вечный мир и благоденствие!
И словно услышав его слова, двери в храм Марса и впрямь затворились и грянул такой пушечный и ружейный салют, что, по словам очевидца, «вся Нева, казалось, была объята пламенем и можно было подумать, что земля и небо готовы были разрушиться».
— Не верю я в вечный мир! Стреляют уж больно шибко! — Кирилыч самовольно глушил рябиновую. А Роман подумал, что и он не верит, потому как знает уже приказ — готовиться к скорому походу в Астрахань. Но мечта об абшиде уже прочно поселилась в его душе — ведь его война, Великая Северная, победно закончилась.
Часть четвёртаяКЛЮЧИ ОТ АЗИИ
ЖАРА В ИСФАГАНИИ СЛАДКИЕ НОЧИ В ШЕМАХЕ
Летом 1717 года жара в древней персидской столице Исфагани стояла нестерпимая. Сухой ветер из жарких пустынь Белуджистана нёс горячий мелкий песок, покрывавший голубые купола мечетей, крыши шахских дворцов и купеческих караван-сараев; бессильно поникли увядшей от зноя листвой деревья в садах; весело журчащие по весне арыки пересохли, заметённые знойной пылью. Казалось, сама пустыня вошла в город.
Мелкий песок шуршал за узкими решетчатыми окнами днём и ночью, так что Артемию Петровичу Волынскому, русскому послу в Исфагани, иногда снилось, что он и сам уже закопан в песок. И когда, закутавшись в плащ, он ехал по вымершим от зноя улицам на аудиенцию к шаху Гуссейну или на встречу с визирем и фаворитом шаха Эхтимат-Девлетом, ему казалось, что Исфагань — город мёртвых.
Только по вечерам, когда жара несколько спадала, столица Персии оживала: начинал шуметь огромный базар, открывали свои лавчонки купцы в караван-сараях, и в жилище Волынского, обнесённое высокой стеной, по которой разгуливала стража, и тем скорее походившее на тюремное узилище, а не на резиденцию полномочного российского посла, долетали звонкие голоса уличных разносчиков.
Но как раз вечером Волынскому и его товарищам по посольству, думному дворянину Андрею Лопухину и англичанину на русской службе Джону Белю, запрещали покидать здание посольства. На все укоры Волынского первый министр шаха Эхтимат-Девлет только покачивал головой, выкатывал на посла свои коричневые бараньи глаза, и не говорил, а словно блеял: «Нельзя! Никак нельзя!» — и боле ничего не объяснял.
Впрочем, Артемий Петрович через купцов-армян из Джульфы — пригорода Исфагани — уже знал, чем вызвана перемена в отношении персов к русскому посольству.
Ведь поначалу, когда после трудного путешествия через прикаспийские степи и горы Кавказа, Ардебиль и Ребриз, посольство добралось-таки до логова персидского льва, встретили его здесь очень приветливо. Русского росла со всей свитой разместили в загородном дворце одного из вельмож, стоявшем на высоком холме в окружении пышного сада, разрешали свободно ездить и ходить по всему городу и его окрестностям. Первым детдом, пользуясь этой свободой, Артемий Петрович посетил купцов-армян из Джульфы, давно создавших целую компанию для торговли с Москвой. Договоры о торговле с армянской компанией подписал ещё царь Алексей Михайлович в 1667 и 1673 годах. И по тем договорам купцы-армяне получили разные великие пошлинные льготы с условием везти шёлк-сырец в Европу не через владения турецкого султана, а по Волге. Однако, хотя договорам уже скоро полувек как минет, армянские купцы по-прежнему предпочитали наезженный путь через Алеппо в Смирну, а в Россию везли шёлку самое малое число вьюков.
Среди многих царских наказов, данных Артемию Петровичу, был наиглавнейший: повернуть торговлю шёлком на север, тем более что ныне, когда Россия стала на Балтике твёрдой ногой, товары с Волги в Европу можно было доставлять морем не через далёкий Архангельск, а прямо через Санкт-Петербург. И Артемий Петрович навещал Джульфу, пожалуй, чаще, чем дворец самого шаха. Речь в Джульфе и впрямь шла о самой великой на Востоке торговле. Ещё по пути в Исфагань русскому послу, который отличался большой любознательностью, стало известно, что из одной прикаспийской провинции Гилянь караваны верблюдов ежегодно доставляют в турецкую Смирну девять тысяч вьюков шёлка. А в каждом том вьюке было до девяти пудов шёлка-сырца, ценой девяносто рублей за пуд. Вот и выводило, подсчитал Волынский, что из одой Гиляни уходило шёлка более чем на семь миллионов рублей золотом, немногим меньше, чем весь годовой доход царской казны. А ведь шёлк везли ещё и из других персидских владений — Ширвана и Мазандерана. Кроме того, через эти провинции шаха пролегал и Великий шёлковый путь из далёкого Китая. Дале путь шёл уже через владения турецкого султана на Алеппо и Смирну, и султан получал от того великие прибыли.
«А ведь самим купцам — прямая выгода, — размышлял Пётр, отправляя посольство Волынского в Исфагань, — теперь, когда закончен вышневолоцкий канал, соединивший Волгу с Балтикой, направить сей великий и денежный шёлковый путь на Санкт-Петербург! Скажи им, что из Невского парадиза при добром попутном ветре десять дней до Гамбурга, пятнадцать до Лондона и Амстердама. — Пётр показал на морской карте. — И никаких тебе на пути курдских разбойников, грабящих в горах купеческие караваны, ни турецких пашей, требующих бакшиш. Так и разъясни армянским купцам в Джульфе».
Артемий Петрович и сейчас помнил, как летала по карте трубочка Петра, уже, казалось, видевшего на берегах Невы суда с грузом шёлка.
Пётр давал своему послу напутственную аудиенцию в здании Адмиралтейства. В распахнутое окно долетал перестук кузнечных молотов, визг плотничьих пил, стук топоров. На стапелях готовились к скорому спуску сразу четыре линейных многопушечных корабля и два фрегата. И Артемию Петровичу эти бодрые звуки с огромной корабельной верфи, пожалуй, ещё более, нежели царский наказ, внушали веру, что ныне, после Гангутской виктории, когда Балтику очистили от шведских каперов, можно и впрямь повернуть на Север Великий шёлковый путь.
Но то, что в деловом строящемся Петербурге казалось близким и возможным, в сонной и ленивой восточной Исфагани оказалось несбыточным.
Армянские купцы, особливо те, что торговали с Астраханью и Москвой, с великим радушием встречали Артемия Петровича в своём караван-сарае, угощали его рахат-лукумом, шербетом, засахаренными финиками, и мазандеранским сахаром, пили с ним превосходный; зелёный чай, который так бодрит при несносной жаре, но на том дело и кончалось.
Уходить с наезженного пути на Алеппо и в Смирну они не собирались. Веками стояли на том пути привычные, караван-сараи, веками шли по нему караваны верблюдов и в Смирне уже дожидались венецианские и генуэзские суда. Всё на этом пути было выверено вековым опытом многих поколений, так что армянские купцы заранее знали, какой бакшиш надобно дать шахскому досмотрщику в Эриване или турецкому паше в Эрзеруме. К тому же караваны верблюдов тянулись по этому пути во все времена года.
А в России, купцы превосходно об этом знали, зимой стоят лютые морозы, осенью и весной непролазная грязь. За лето же едва успеешь переплыть Каспий и добраться до Петербурга. А там, впереди, ещё Балтика и Северное море. И хотя этот русский посол и уверяет, что Балтийское море ныне, после гангутской победы царя Петра, очищено от шведских каперов, но война-то Свейская ещё не закончена, а пока война не закончена, всё на ней может перемениться. И тогда конец торговле!
И купцы из Джульфы, внимая сладким речам Артемия Петровича, пили с ним крепкий чай, хитро переглядывались, качали головами и дружно твердили: «Шёлк — товар нежный, а у вас там война и морозы!» Правда, толк от этих встреч всё же был. У купцов-армян, при их богатстве, во дворце шаха Гуссейна все двери были открыты. И когда русское посольство вдруг из роскошного загородного дворца перевели за крепостные стены и поставили у дверей строгую стражу, именно купцы из Джульфы, для которых и стража при большом бакшище была не стража, быстро разъяснили Артемию Петровичу главную причину резкой перемены шаха и его министров к посольству. Оказывается, до шахского двора дошла весть о том, что астраханский губернатор князь Бекович-Черкасский пошёл с немалым войском в поход на Хиву.