За два дня до Рождества случилось нечто тревожное. Бьёрн ни на шаг не отходил от отца: они чинили вместе полозья, ткали вадмель и кормили овец. В тот день они как раз ушли выбирать овцематку, которую предстояло зарезать к Рождеству, а Диса побежала на свое место на берегу, где обычно встречалась со скельяскримсли. Но его там не было, как не нашлось и остатков трапезы: чаячьих перьев или рыбьих голов, которые чудище почему-то всегда бросало нетронутыми.
Все утро Диса провела на берегу, но зверя так и не дождалась. Зато на отмель вынесло здоровенный ствол дерева с торчащими во все стороны ветками. Девочка понеслась домой, чтобы сообщить о находке пабби, и встретила того в конюшне. Он ничего не делал, просто стоял перед стойлом Вереска, обхватив себя руками и глядя прямо перед собой. Лицо у него покраснело, и когда Диса подошла ближе, то почувствовала исходящий от отца запах браги. То ли она подошла так тихо, то ли Маркус был настолько погружен в свои мысли, что не заметил дочери. В ответ на оклик он вздрогнул и выругался.
– Я нашла бревно на берегу, – сообщила она. – Это же наш берег, так что и бревно наше.
Маркус смотрел на дочь не мигая, потом переспросил, в чем дело. Мозг его, когда он был пьян, размягчался. Диса терпеливо повторила все то же самое, но лицо пабби так и осталось безучастным и скучным.
– Нравится тебе лошадка? – наконец спросил он.
– Да.
– Это хорошо.
Оба помолчали, удивленные возникшей между ними неловкостью. Потом пабби перевел взгляд на Дису и смотрел очень долго, как будто за время отсутствия отвык от ее лица. Протянул руку и большим мягким пальцем поковырял щеку.
– Тут грязь…
– Это родинка.
– О как! Всегда была?
– Вроде всегда.
Откуда ей знать, всегда ли с ней была эта родинка? Она видела свое отражение только в ведре воды и не то, чтобы много разглядела. Даже не знала, красивая она или нет. Вот Кристин, та часто спрашивала у матушки: «А я красивая?» Хотя полагалось отвечать, что красота женщины в благочестии, матушка всегда говорила: «Да». Диса же не назвала бы сестру красивой. Уродиной та, впрочем, тоже не была, но мамино «да» все равно было враньем.
– Ну как, выбрали овцематку? – спросила Диса.
– Барана выбрали, – ответил отец и усмехнулся, но больше ничего не сказал.
Все равно забили почему-то овцу. Накануне рождественской ночи матушка вымела каждый уголок в доме, чтобы не осталось ни соринки. Арни, все еще слабенький и вялый, все-таки перестал кричать и наконец стал наедаться. Хельга увидела в этом добрый знак. Торговцы уехали с одеждой, которую вся семья вязала весь рождественский пост, а из оставшегося каждому досталось по обновке. Диса получила новые ботинки из рыбьей кожи и приятную телу кофту, так хорошо связанную, что в ней было уютно, как в одеяле.
– «Дети должны получить кусочек хлеба на Рождество», – напевала мама, метя пол, и ласково подмигивала Тоурдис.
Девочка уже знала, что их семья гораздо богаче остальных в деревне, поэтому по праздникам у них всегда бывал хлеб из ячменя, а на кухне в большом котле булькал наваристый мясной суп. Ароматный дым взлетал под крышу и утекал в узкий дымоход. Арендаторы и батраки будут довольствоваться куропаткой, а хозяевам достанется парная баранина. Старая кухарка ловко заплетала тесто в причудливые косы, обваливала их в миске с жиром и отправляла на раскаленный камень.
Когда Диса была маленькая, она любила готовить лиственный хлеб: тесто следовало раскатывать так тонко, чтобы сквозь него можно было рассмотреть огонек в очаге. Но это у девочки никогда не получалось: либо лепешка была чересчур толстой, либо рвалась. Взглянув на Дису из-под надвинутого на лоб платка, кухарка внезапно что-то вспомнила, обтерла руки о фартук и придвинула к девочке корзину.
– Вот, это надо снести пастору. Матушка твоя велела.
Диса упрямо спрятала руки за спину. Ничего она нести не собиралась! После того случая преподобный Свейнн ни разу не приходил к ним в дом, но, когда она спросила об этом у матушки, та неохотно ответила, что он занят подготовкой рождественской службы. Хранит ли он в душе обиду на тот случай, Дисе было неизвестно.
– Давай-давай, – поторопила кухарка, подталкивая к ней корзину. – Да его поди дома нет, там только Тоура. Ее-то ты не боишься? Нехорошо перед таким праздником со священником в ссоре быть!
Когда Диса набросила плащ и вышла за дверь, матушка даже не поинтересовалась, куда она направляется, как не осведомился об этом и Бьёрн, которого она встретила на туне. Преподобный Свейнн и его жена жили недалеко от церкви, чьи окна смотрели на море. День был ветреным, но снег почти растаял, так что ноги не скользили, а хлюпали. Обнажились черные прогалины, которые ночью будут выглядеть как бездонные колодцы.
Дом пастора был скромнее, чем их собственный, но нижнего этажа со скотиной в нем, конечно, не было. Как и предупреждала кухарка, дверь Дисе открыла Тоура с косами, заплетенными в кольца. Эта тучная женщина с неопределенным выражением лица говорила высоким девичьим голосом, что пугало только сильнее.
– О, Диса, проходи, проходи… Как хорошо, что ты пришла!
Внутри дом был чисто выметен. В углу, как и у них в бадстове, стоял вертикальный ткацкий станок с наполовину сотканной вадмелью. Из кухни тянуло едой. Жена пастора взяла у Дисы из рук корзинку и заглянула в нее. Диса уже знала, что там лежит: добрый кусок копченой баранины и теплые чулки.
– У меня для тебя тоже есть подарок, – проворковала Тоура, доставая что-то из сундука. – Мне не по душе, что вы повздорили с преподобным Свейнном. Приход должен жить одной жизнью, верно?
Она протянула девочке аккуратно связанные варежки с узором на ладонях. Диса скомканно поблагодарила женщину, но осталась в замешательстве. Подарки ей обычно дарили либо родственники, либо Гисли, и никогда – чужие люди. Тоура распрямилась и отряхнула платье, как будто успела запачкаться, пока сидела на корточках. Для такой крупной женщины двигалась она поразительно ловко и плавно. Ее мягкая ладонь легла Дисе на щеку, и девочка решила, что выворачиваться будет невежливо.
– Хочу, чтобы ты помирилась с преподобным Свейнном, милая, – мягко сказала женщина, и было в ее голосе что-то обволакивающее. – Он ведь неплохой человек, заботится о приходе… Осерчал на тебя, потому что испугался: если ты кому-нибудь еще сболтнешь о том, что видела, в деревню явятся законники. Разве нам это надо?
Ответа Тоура не ждала, а лишь мягко подтолкнула Дису в спину и шепнула на ухо: «Есть вещи, которые должна знать только ты». Тухлой рыбой от нее не пахло. У этой женщины словно вообще не было запаха.
Диса думала заглянуть к своему чудищу, но уже вечерело. Ярко светились окна церкви, ожидающей прихожан на полуночную службу. Этой ночью никто не будет спать – все задремлют уже под утро, пьяные и сытые, в надежде на то, что зима пощадит поселок, море будет спокойным, а овцы тучными. В самые скучные месяцы в году праздник служил крестьянам редким проблеском света в устрашающей зимней темноте.
В их собственном доме тоже было светло как днем. Хельга расставила по углам лампы и свечи, чтобы тьма не нашла себе дорогу. Этому обычаю ее научила мать, и Хельга никогда не отступала от него. Диса часто думала, что, когда вырастет и обзаведется семьей, точно так же будет освещать дом в праздник, а потом ночами сторожить сон домочадцев, чтобы ни один огонек в бадстове не погас. В этой таинственной вере было что-то пленяющее.
С тех пор, как Дисе исполнилось четыре года, в канун Рождества матушка брала ее за руку и выводила на улицу так, чтобы никто не обратил на них внимания. Женщина и девочка трижды обходили дом, приговаривая хором: «Кто хочет – придите, кто хочет – останьтесь, а кто хочет – уйдите, мне и моим без вреда». В этом обычае рождалось их единение, столь редкое в иные дни. Матушка никогда не брала в эти походы младшую дочь, а всегда только Тоурдис. Девочка каждый раз с надеждой ждала, что кто-нибудь действительно явится и уведет ее за собой в чудесное место, откуда можно будет не возвращаться в скучный рыбацкий поселок.
В домах арендаторов тоже светились окна, и лишь у Гисли было темно. Мамина рука, холодная и сухая, крепко сжимала пальцы Дисы. Земля у них под ногами была мягкая и паркая, как весной. Когда они вернулись в дом, вся семья уже расселась по кроватям и сундукам: отец с Бьёрном курили в углу рядом с ткацким станком, и плотный табачный дым быстро наполнял комнату, пряча мужчин в облачке тумана. Кристин болтала ногами в новых башмаках.
Как и полагалось, матушка заранее разделила еду на порции, и теперь каждому досталось по миске наваристого мясного супа с теплой ячменной лепешкой. Лепешку Диса макала в бульон, совала в рот и держала там до тех пор, пока та совсем не размякнет. От горячей еды, огня ламп и свечей, а еще от отцовской трубки в бадстове стало жарко и душно. Дисе хотелось, чтобы кто-нибудь приоткрыл дверь и впустил внутрь немного свежего воздуха. Пабби завел какую-то длинную сбивчивую песню, и девочка поняла, что он пьян – и Бьёрн, нестройно вторящий ему, тоже. Они спели еще две песни, одна хуже другой, а затем отец громко потребовал еще браги, и матушка постаралась его урезонить.
– Маркус, нам еще на полуночную мессу идти, придержи коней. – Голос ее звучал ласково, но твердо.
– Тебе-то что, Хельга! Не будет жена запрещать мне пить!
– В церкви все будут пьяными, матушка, – поддакнул Бьёрн. – Накачаются еще до полуночи, а потом продолжат после службы.
Представив, как пастор Свейнн отплясывает викиваки, Диса засмеялась.
– Будет тебе, Хельга, – смягчился Маркус, протягивая руки к кувшину. – Бьёрн прав. На мессе все уже хмельные будут. Дай облегчить сердце.
Диса радовалась, когда они наконец двинулись в путь. Ночь была безветренной. Только на Рождество можно было увидеть столько народу вместе. Настроение у всех было радостным и спокойным. Подвыпившие люди громко переговаривались и смеялись.