Диса
– Как думаешь, он о чем-то догадался? – Сольвейг перевернулась на живот и положила подбородок на руки. За занавеской смачно храпел преподобный Свейнн, которому вторил его брат. В Эйрарбакки трудно найти ночлежку, когда приплывают корабли. Повезло, что у пастора тут жила родня. Впрочем, брат преподобного, такой же грузный, с маленькими блестящими глазками, все равно не выказал особой радости по случаю того, что троица из Стоксейри остановится у него. Он мог бы получить намного больше, если бы дал приют кому-нибудь чужому. А с родного брата что возьмешь? Диса даже подумала, что если бы не обаяние Сольвейг, то и вовсе ночевать бы им в амбаре.
– Если не догадался сейчас, то завтра точно поймет, не дурак же он, – ответила она.
– Ты плохо знаешь мужчин, – снисходительно хмыкнула Сольвейг. – Вот увидишь, наутро он будет уверен, что сильнее всех в Исландии и никто не может с ним тягаться. А уж после того, как одержит победу над голландским бойцом…
Лицо Дисы сделалось озабоченным.
– С чего ты взяла, что одержит?
Сольвейг растянула губы в улыбке, довольная, как лиса, схватившая птицу.
– Тебе и правда стоит больше доверять себе. Матушка хорошо тебя обучила.
С этим Диса спорить не стала: Тоура многое в нее вложила. Впрочем, некоторые знания она до сих пор опасалась использовать и сохраняла их нетронутыми, как бусы, которые каждый раз обещаешь себе надеть на праздник, но все откладываешь и откладываешь.
Сольвейг сладко потянулась и прижалась к боку Дисы мягкой грудью. Гладкая кожа подруги словно подсвечивалась изнутри слабым светом фонаря. После смерти отца и Гисли, когда мать впала во что-то сродни помешательству, Диса стала все больше времени проводить с Тоурой и Сольвейг. Хотя последняя была старше Дисы на несколько лет, новую матушкину подопечную она приняла с благосклонностью, и между девочками зародилась теплота. Временами они лежали на одной кровати и заплетали друг другу волосы – чем причудливее, тем лучше, – или рисовали кончиками пальцев гальдраставы на спине подруги. Это была опасная и щекочущая забава. Нужно было определить, какой знак на тебе пытаются нарисовать, прежде чем будет проведена последняя линия. Но с тех пор, как за этим занятием их застукала Тоура и высекла так, что девочки еще неделю не могли нормально сидеть, они уже так не баловались. Сама Тоура гальдов и ставов почти не знала, зато ей были хорошо ведомы травы. Она знала, какие растения помогают облегчить роды, а какие способны вывести вора на чистую воду, и всему этому научила Сольвейг и Дису.
– О чем ты размышляешь? – спросила Сольвейг, накручивая на палец длинный локон подруги.
– Обо всем: догадался ли капитан, что за Паудлем кто-то стоит, удастся ли мне его перехитрить, покажет ли он ее…
Когда Диса произнесла последнее слово, преподобный Свейнн всхрапнул особенно яростно, так что даже фонарь над головами девушек будто качнулся. Лицо Сольвейг сделалось серьезным. Без улыбки она напоминала мать: брови супились, щеки ползли вниз.
– Твой парнишка не выглядит умником, но с капитаном его роднит один недостаток.
– Какой?
– Они оба мужчины, – Сольвейг откинулась на подушку, внутри которой зашуршало сено. – Наш капитан скорее поверит, что за личиной простачка кроется коварный колдун, чем в то, что его руку направляет женщина.
Паудль
Паудль проснулся с такой тяжелой головой, словно выпил бочку аквавита целиком, ничем при этом не закусывая. Спал он, как выяснилось, в чьем-то сарае на колючем сене. Пахло здесь прескверно, и Паудль бы не удивился, узнав, что запах идет от него самого. С трудом поднявшись на ноги, он отыскал бочку с водой и привел в порядок себя и одежду. Голову было не повернуть – казалось, одно лишнее движение, и внутренности поднимут бунт. Спохватившись, он проверил кошель. Удивительно, но серебра в нем не убавилось. Может, людям показалось бесчестным воровать у того, кто так щедро их угощал, но скорее они просто испугались, что кто-то заинтересуется происхождением монет и позовет сислумана. А там и до отрубленной за воровство руки недалеко!
Мысли в голове напоминали протухшее акулье мясо. Паудль недоумевал, зачем вчера ввязался в этот глупый спор. В кошеле он нащупал гладкий камешек, который сунула ему Диса. Странная все-таки девушка… Было в ней что-то такое, от чего Паудлю становилось не по себе. Когда люди боятся, они выглядят напуганными, когда радуются, их лица освещает улыбка. Выражение же лица Дисы почти все время было одинаковым: злым и упрямым.
Он поднес камешек к глазам и почти не удивился, рассмотрев на нем рисунок: улыбающееся лицо, вписанное в окружность, от которой расползались в стороны линии, напоминающие древесные ветки. Похожие штуковины Паудль видел у Эйрика. Внутри его закипела злость, и он сжал камешек с такой силой, что, будь его края острыми, уже пошла бы кровь. Если эта девка решила прибегнуть к колдовству, то какого дьявола сделала это за его счет!
Он с трудом дождался заката, чтобы отправиться на пирс. Торговые дела шли неважно, что не добавило Паудлю хорошего настроения. Злой как черт, он расхаживал вдоль мостков, ожидая Дису. Уже решил было, что девушка издалека заметила его раздражительность и побоялась подходить, как вдруг она выросла прямо у него за спиной. Ее бесшумное появление заставило сердце Паудля биться чаще, и он едва сдержался, чтобы не выругаться, как последний матрос.
Диса выглядела совершенно безмятежной. Только юность способна подарить девушке такой цвет лица и такую улыбку. Платье на ней было то же, что вчера, но сверху она накинула тонкую кружевную шаль. Паудль чувствовал, как бастионы его решимости дают брешь. Ему потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы достать из кошелька проклятый камешек и протянуть ей:
– Вы хоть представляете, Тоурдис, что это за чертовщина? Понимаете, что за это можете попасть под суд, и вас утопят?
Ощутив, как его снова затапливает злость, Паудль сжал кулак и швырнул камешек в море, по мальчишеской привычке заставив его трижды подпрыгнуть на воде. Уголки губ Дисы дернулись, как если бы она собиралась улыбнуться, но передумала. Поплотнее закутавшись в шаль, она ответила:
– Как же я попаду под суд за камешек, который вы только что отправили на морское дно? Да и с чего бы меня топить – я же не ребенка удавила. Скорее уж сожгут.
– Зря вы шутите такими вещами! Да еще и меня втягиваете в подобное богохульство.
– Вы правы, – виноватой, впрочем, она не выглядела. – Просто разозлилась на этого горластого. Я бы, может, и сама попытала счастье, но решила отдать победу вам. Мне показалось, вам понравилось.
– Нет. Не хочу иметь с колдовством ничего общего.
Даже произнося слово «колдовство», он понизил голос, хотя в этом не было никакой необходимости. Кто же не болтает о таких вещах налево и направо?
– Считайте, что так вы восславили Господа, поставив на место иноземного колдуна, – предложила Диса. – Бочка-то была тяжела не случайно. Он хотел посмеяться над исландцами, а вместо этого мы посмеялись над ним. Все по справедливости.
Паудль выдохнул. Девушке удалось его успокоить. Он сам не подозревал, что мысль поглумиться над тем, кто хаял его страну и его народ, будет такой приятной. Одно только не давало ему окончательно выкинуть из головы этот случай – мысль, что его втянули в историю с каким-то умыслом.
– А вам, йомфру, какой с этого прок? Прежде чем ответить, подумайте хорошенько. От вашего ответа зависит, рискну ли я жизнью, встречаясь с бойцом или поднимаясь на палубу корабля. Верите или нет, но ложь я чувствую за милю.
Тоурдис вздохнула и отвела взгляд. Лицо ее в профиль напоминало фигуры на носу галеонов, бороздящих океаны. Устремленной вперед и глубоко погруженной в свои мысли девушке недоставало только трубы или меча в руке, чтобы сходство стало полным.
Не желая вести разговор посреди пристани, Диса предложила прогуляться. Они неторопливо двинулись вдоль берега, стараясь не попадаться под ноги грузчикам и не спотыкаться о толстые веревки. Три корабля, стоявшие далеко от берега, напоминали перевернутые скорлупки.
– Мне нужна книга, которую капитан прячет у себя в трюме, – негромко сказала девушка. – Он обещает подарить ее тому, кто пройдет три испытания. Первое уже позади, осталось еще два.
– Борьба и…?
– Понятия не имею.
Паудль помолчал, давая возможность Дисе закончить рассказ, но та не спешила. Закатное солнце золотило ее волосы и лицо, солнечная пыль затерялась в длинных ресницах.
– Зачем вам книга? Если соврете, – предупредил он еще раз, – я никуда не пойду. Даже трусом прослыть не успею: просто уеду домой в Арнарбайли, сделаю вид, что не слышал предложения капитана.
О существовании особых книг он знал из обрывков разговоров, которые Эйрик вел со своими друзьями. Но с братом он ничего подобного не обсуждал, а сам Паудль был слишком робким юношей, чтобы спросить открыто. Когда он был младше, его манил тот таинственный мир, в котором жил Эйрик. Там точно было интереснее, чем в овечьем загоне или на сенокосе! Но чем старше Паудль становился, тем больше его возмущало то, как легко Эйрик жонглировал своей верой. Ему казалось отвратительным, что слуга Божий связал себя с дьяволом, вверил душу нечистому. Хотя Эйрик вовсе не казался злодеем, но его вовлеченность в порочный колдовской промысел и то лицемерие, коим он сопровождал свои экзерсисы, вызывали в душе Паудля отторжение. Он бы еще понял, если бы Эйрик занялся этим от безысходности или из добрых побуждений, но брат так ни разу и не совершил ни одного чуда, которое могло бы помочь их семье в трудную годину.
– Книга нужна мне по разным причинам, – сказала наконец Диса. – Трудно выбрать одну. Я слыхала, что в ней скрыто лекарство от всех хворей. Бывает, если человек заболел, ты молишься, чтобы он поправился, и он встает на ноги. А бывает, что и помирает – все мы под Богом ходим. Честно сказать, я была бы рада любому исходу. После смерти отца моя матушка совсем помешалась. Иной раз стыдно перед деревней: ходит в одной рубахе, рвет на себе волосы, воет, как раненый тюлень. Мы с братом показывали ее целителям, но без толку…