Если бы только не эта дурацкая поездка, домики, похожие на музыкальные шкатулки, горячие лепешки, что они разрывали напополам и ели, макая в жирное масло, ее жизнь была бы совсем другой. А может, все сломалось бы еще раньше: когда соленая вода смывала с камней кровь ее обоих отцов, когда маленькая девочка подкармливала мясом чудище, покрытое ракушками… Как бы это ни произошло, горькое, пугающее чувство бесповоротности накатывало каждый раз, когда Диса заглядывала в свое будущее.
– Вы меня обидите еще сильнее, если будете прикидываться дурачком, – сказала она.
– Не буду, – сказал Эйрик и умолк. Потом снял свой плащ и накинул ей на плечи. Диса едва успела вывернуться, чтобы как можно меньше соприкасаться с его теплом, его запахом. Шелестя, ткань упала к ее ногам, но никто не наклонился, чтобы поднять ее. Диса сунула руку в свой мешок и достала красную кофту, чьи петли вспыхнули словно спелые ягоды. Шерсть колола ей пальцы.
– Я связала вам кофту, преподобный. Захватила с собой случайно, не думала, что сегодня вас увижу. Но неисповедимы пути Господни, не так ли?
– Все так, дитя мое.
Она думала, что он почует подвох, едва прикоснется к шерсти. Он же такой сильный колдун! Байки об Эйрике из Вохсоуса доходили до самого Хоулара. Диса впервые с момента их встречи заглянула ему в глаза – они были пасмурные и серые, как гамбургское небо.
Пастор неловко взял кофту. Она не дала ему поблагодарить, не дала сказать ни слова в свое оправдание. Развернувшись на пятках, Диса направилась обратно в усадьбу, пока не передумала.
Пускай он придет к ней на одну-единственную ночь.
Пускай на одну ночь она вообразит себе, будто Эйрик в нее влюблен.
– Между вами что-то произошло? Ты повел себя недостойно?
Магнус и Эйрик засиделись допоздна и были страшно этим довольны. Не так уж часто им выпадала возможность побыть наедине и поговорить обо всем, что скопилось на душе. После волны чудовищной боли Магнус ощущал прилив счастья. Он слегка опьянел, но человек, который знал его не так хорошо, как Эйрик, ни за что бы этого не заметил. Магнус был не из тех, кто при опьянении краснеет, становится косноязычным, буйным или чрезмерно веселым. Его речь лишь слегка замедлилась, словно он опасался сказать лишнее.
– В каком смысле «недостойно»? – Иногда Эйрика раздражала манера Магнуса говорить экивоками, сглаживать любые неровности. К тому же друг, сам того не подозревая, задел больное место.
С момента встречи с Дисой Эйрик не знал, куда себя девать. Он пытался отвлечься книгами – их в усадьбе Магнуса хранилось великое множество, – но строчки прыгали и разбегались перед глазами. Пытался прогуливаться по усадьбе, но, в какой бы коридор ни свернул, боялся столкнуться с Дисой и одновременно всей душой надеялся, что это случится. За год девушка неожиданно изменилась: вытянулась, округлилась, волосы выгорели и стали курчавиться еще сильнее, так что короткие завитки обрамляли лицо с острыми скулами и холодными неприветливыми глазами. Теперь Диса смотрела на мир глазами женщины, в руках которой было ремесло.
Столько раз за этот год Эйрик извлекал из недр ларя пергамент и чернила, чтобы написать ей письмо! Обычное письмо, какие он писал Боуги или Магнусу, о том, как ему живется на берегу озера, как он починил крышу, как несколько мальчишек попытались похитить у него коней… Хотелось рассказать и о многом другом: о том, как он переправил за море нескольких преступников, совершивших злодеяния в приступе отчаяния, и до каких глубин может опуститься человек, толкаемый голодом и нуждой. Каждый раз Эйрик смотрел на чистый лист, представляя, что уже отправил письмо, что Диса читает его, сидя на камне у моря, хмурит лоб или поджимает губы – она не из тех хохотушек, на чьи лица легко набегает улыбка. Но потом он откладывал лист, так и не написав ни строчки. К чему все это? Зачем обманывать девушку, давая ей повод думать, будто у него есть что ей предложить?
– Вы несколько месяцев жили вместе, подвергались опасности, – аккуратно напомнил Магнус. – Тоурдис красивая девушка. Никто не стал бы винить тебя, если бы между вами что-то произошло.
– Вот как! – резко и неожиданно зло засмеялся Эйрик. Слова друга обжигали как угольки, брошенные за шиворот, и хотелось опалить его в ответ. – Спасибо за твои суждения, друг мой. Не стесняйся, договаривай! «Никто не стал бы винить тебя, если бы что-то между вами произошло, но затем ты бы попросил Дису стать твоей женой, как я – Лаугу…» Это ты хотел сказать? Так-так-так, любопытно, с каких это пор связь между невенчанными мужчиной и женщиной перестала быть грехом? Пишешь свой собственный катехизис, мой дорогой аульвий пастор?
Магнус нахмурился и замотал головой:
– Я не это хотел сказать, Эйрик, и уж тем паче не хотел тебя задеть в столь благословенный день.
Эйрик помолчал, давая себе возможность остыть. Сейчас он мог наговорить такого, что испортит их с Магнусом отношения. Злые слова способны разрезать полотно дружбы легче, чем горячий нож – подтаявшее масло. К тому же Магнус был не так уж неправ. У Эйрика случались связи с женщинами – он не особо гордился этой своей слабостью, но и не стыдился ее, как следовало бы священнику. Эйрик никогда никого не осуждал, а потому и к себе не проявлял особой строгости. Отчего тогда замечание Магнуса задело его за живое?
– Я знаю, друг мой, и ты прости, – сказал он уже спокойнее. – С девой, что ночует под твоей крышей, я никогда не позволял себе лишнего, можешь быть спокоен. Если я и обидел ее чем-то, то не тем, что бросил обесчещенной.
– Чем же тогда?
Эйрик вздохнул. С одной стороны, вести этот разговор было ему неприятно. С другой, надо было в конце концов облечь в слова то, что его беспокоило. Магнус был, пожалуй, самой подходящей кандидатурой, чтобы разделить с ним тревоги.
Эйрик опустился в кресло, вытянув ноги к огню и положив себе на колени подаренную кофту, которую не решался надеть, но и не мог заставить себя выпустить из рук. Магнус терпеливо ждал ответа, переплетя перед собой пальцы.
– Думаю, ей показалось, – произнес наконец Эйрик, – что по завершении плавания нас будет объединять нечто большее, чем одни только воспоминания…
– А это не так?
Глаза Магнуса, черные и проницательные, смотрели прямо в душу. В чем, интересно, каются аульвы? Есть ли у них такие грехи, от которых у любого человека волосы на голове встанут дыбом, или же людям просто нравится думать, что на свете живут создания грешнее их самих?
– Она нравится тебе? – спросил Магнус.
Эйрик засмеялся, чтобы скрыть растерянность:
– Сам-то как думаешь, amicus meus?
– Думаю, что нрав такой девушки, как Диса, был бы для меня чересчур крут, – улыбнулся Магнус. – Но, возможно, тебе пришелся бы в самый раз.
– Это же не башмаки, чтоб были точно впору, – отрезал Эйрик, наливая себе вина. – Даже если я скажу, что Диса мне нравится, это не сделает меня хорошим мужем.
– Что же делает человека хорошим мужем, мой друг? Что это за чудесное качество, которым ты не обладаешь?
– Не так давно у меня в гостях был Боуги. – Эйрик сделал маленький глоток, покатал сладость на языке. – У него все хорошо: арендаторы исправно работают, Маргрета рожает одного ребенка за другим, сам он вскоре займет место в лёгретте… Вот каким должен быть образцовый супруг, надежный человек, который может дать своей жене и детям все, что только способна предложить эта страна.
– Послушай, – нахмурился Магнус. Он, живущий среди аульвов в усадьбе, принадлежащей жене, кажется, был уязвлен. – Ты же сам отказался от всех семейных богатств, передав их брату. Никто не заставлял тебя становиться бессребреником, это только твой выбор.
– Да, – согласился Эйрик, – но я не уверен, что вправе предлагать его Дисе.
Они проговорили еще некоторое время, пока Магнус, утомленный двумя днями без отдыха, не задремал в кресле. Эйрик прикрыл его теплым одеялом, а сам встал у окна, чувствуя нездоровое оживление. С неба валил мокрый снег. Он кружился рядом с жаровнями во дворе, тугими спиралями скручиваясь вокруг огня. Сон не шел. Эйрик брал с полки то одну, то другую книгу, но, как и днем, настроения читать не появилось. В конце концов он тоже устроился в кресле, положив себе на колени алую кофту, и стал всматриваться в ноябрьскую непогоду.
От пряжи шел знакомый теплый запах, и Эйрик перебирал пальцами петли, представляя себе, как руки Дисы вывязывали их одну за другой. Такой девушке, как она, должно быть скучно сидеть и вязать, но пустую болтовню она не любила, а потому наверняка пела или пересказывала кому-нибудь древние саги, испытывая на прочность собственную память. А еще раньше, когда красила шерсть, – смотрела ли она, как краска стекает по пальцам, точно кровь?
Поддавшись внезапному порыву, Эйрик надел кофту на рубаху.
Сразу стало жарко. Ворот сдавил шею. Рукава оказались чуть длиннее, чем нужно, и почти доставали до кончиков пальцев. Эйрика охватило странное волнение, словно он выпил больше положенного. В воздухе почудился знакомый запах костра и морской соли – так пахло от волос Дисы. Должно быть, если прикоснуться губами к ее коже, на них останется вкус соли. Когда ее шея загорает на солнце, на ней видны тонкие белесые волоски… Он прикрыл глаза и откинулся в кресле.
Алые петли вызывали зуд даже сквозь рубашку.
Иногда, оставаясь в одиночестве в своей бадстове, он поднимался по деревянной лестнице наверх, где сушилось сено. Там когда-то спала девушка, что привезла домой его брата, ослепленного колдовством. Он смотрел на озеро ее глазами и вспоминал, как они лежали так близко друг от друга, что для прикосновения достаточно было протянуть руку. Эйрик привык засыпать, когда дыхание Дисы делалось ровным и глубоким. Когда воспоминания становились особенно яркими, он спускался и заходил в озеро по пояс, чтобы остыть, и удивлялся, что от кожи не идет пар, как от раскаленных камней. Вот и теперь, в объятиях шерсти, что чесали, пряли и вязали знакомые руки с обкусанными ногтями, ему казалось, что все тело гудит от напряжения. Только прохлада ее кожи могла принести ему облегчение, как озерная вода в жаркий день.