– Вы ведь шутите? – с надеждой уточнил Сигюрд.
– Отнюдь нет, – возразил Эйрик. – Колдовство – грязное дело. Раз твой брат хочет учиться у меня, должен не бояться грязной работы. Что стоишь, Йоун?
Парень не сводил глаз со старухи и часто сглатывал словно собака, которую тошнит. Наконец хрипло выдавил:
– У меня нет ножа, преподобный.
Эйрик рассмеялся чистым веселым смехом, как будто услышал хорошую шутку.
– Мог бы я велеть тебе использовать собственные руки, но, так и быть, не стану… Жена моя, не найдется ли у тебя ножа?
Диса вытянула из-за голенища рыбацкий нож и протянула Йоуну рукоятью вперед. Он смотрел ей в лицо, пытаясь отгадать в нем намек на помощь. Его зрачки метались из стороны в сторону, как если бы ответ на его вопрос валялся где-то в пыли рядом с убогой попрошайкой. Заметив его нерешительность, Эйрик цыкнул языком:
– Слаб ты для таких дел. Давай нож обратно и иди своей дорогой.
Пальцы Йоуна мертвой хваткой сжали рукоять, губы вытянулись в струнку.
– Ну уж нет, – сквозь зубы процедил он и сделал маленький шажок в сторону старухи. Шажок – и сразу замах, чтобы не успеть испугаться. Так не бьют барана, чье мясо прослужит тебе все зиму. Не бьют так и врага, успевшего подпортить тебе жизнь. Так бьют от страха и отчаяния, от желания поскорее расквитаться и забыть, выбросить из головы собственное малодушие.
Нищенка не стала закрывать голову рукой, не стала вскакивать и пытаться убежать на своих негнущихся ногах. Она обмерла, оцепенела, как обреченный истощенный зверь, и не вздрогнула, даже когда нож едва не вошел ей в глазницу.
– Ты совсем ума лишился! – Сигюрд не стал выбивать у брата нож. Он просто влепил ему такую оплеуху, что от неожиданности Йоун сам выронил оружие. Лезвие воткнулось в землю в нескольких дюймах от старушечьей ноги. Но Сигюрд на этом не успокоился. Он схватил брата за грудки, развернул к себе и встряхнул. Голова Йоуна мотнулась вперед-назад так резко, что Диса почти услышала хруст позвонков.
Сигюрд, судя по всему, решил поквитаться за все те годы, когда любимчик отца ходил, задрав нос. Он отвесил Йоуну пару смачных оплеух, подтолкнул его к коню, еще и наподдал под зад. Нищенка мерзко захихикала. Едва оправившись, Йоун с налитыми кровью глазами опять рванул к ножу, но старуха с внезапной прытью выдернула его из земли и направила лезвие на своего обидчика.
Парень замешкался. Старуха не сводила взгляда с красавчика, наслаждаясь его растерянностью. Потом встряхнулась, как мокрая собака, – и вот уже в пыли сидел сам Эйрик в черных штанах и рубашке, а рядом валялось проеденное молью одеяло, служившее ему платком.
– Тебя бы я взял в ученики, – обратился он к Сигюрду. Юноша, опешивший от такого перевоплощения, на всякий случай перекрестился.
– Спасибо, преподобный, но я не хочу обучаться колдовству.
– Не могу этому не порадоваться, дитя мое… Арни, дружочек, принеси лошадям напиться.
Мальчик, до того вполне убедительно игравший роль Эйрика, кивнул и поковылял к колодцу. Пристыженный и по-прежнему оглушенный, Йоун не проронил ни слова, пока Сигюрд поил лошадей и готовил их в обратный путь. Когда братья покинули двор, Эйрик повернулся к Дисе и удивился, не встретив в ее лице веселья.
– Развлекаетесь? – холодно поинтересовалась она. – Из тебя, муж мой, вышла прескверная старуха.
– Я опасался, что ты откажешься давать ему нож, – признался Эйрик чуть смущенно, как нашкодивший мальчишка. – Откуда ты знала, что паренек ее не убьет?
Диса пожала плечами:
– Я не знала.
Спеша насладиться последними теплыми деньками, в тот вечер все трое выбрались поужинать на улицу, не желая оставаться в душной бадстове. На Вохсоус опустилась бархатная ночь, наполненная стрекотом насекомых. С озера тянуло холодком, плескалась в воде рыба. Троица расположилась у нарезанного дерна, выставив на него миски со скиром, рыбой и остатками копченого мяса. За вечерней трапезой Диса рассказала мужу и брату, как обстоят дела в родной усадьбе. Весь задор тут же улетучился с их лиц, и ей было даже жаль, что пришлось испортить всем настроение. Она попыталась расспросить их о мороке, что так ловко навел Эйрик, но отвечали оба неохотно, без огонька в голосе.
– Этого следовало ожидать, – печально вздохнул Арни. За лето волосы его так выгорели, что стали совсем белыми, усиливая сходство со стариком. – Бьёрн всегда был скор на руку.
– Он тебя колотил? – возмутилась Диса.
– Так ведь и ты меня колотила! – беззлобно рассмеялся Арни.
– Сами-то синяки – пустяк, – призналась пасторша, отщипывая тонкое волокно мяса и игнорируя замечание брата. – Ну, подумаешь, мужу под горячую руку попалась. Меня смущает другое. У нее там под платьем наверняка не один такой кровоподтек.
– Почему ты так думаешь? – Эйрик нахмурился. Видно было, что история его растревожила.
Диса вздохнула и покачала головой:
– Да видно же: как ходит, как двигается… Думаешь, это первая жена, которую муж потчует кулаками? Уж я таких навидалась!
– Тебе кажется, он хочет ее убить?
Ну что за чепуха! Пасторша уже собиралась возмутиться – ее брат, конечно, подонок, но не душегуб! – однако осеклась. «Мне будет довольно, если он перестанет меня ненавидеть», – говорила Рагнхильд и выглядела при этом так отчаянно, будто вот-вот собиралась отправиться в коровник, перекинуть веревку через балку под крышей и повеситься. Казалось, не побои волновали ее. Больнее всего было жить под одной крышей с человеком, который выказывал к ней полное пренебрежение, а прикасался лишь затем, чтобы ущипнуть, толкнуть или ударить.
Рагнхильд не нужно было избивать до полусмерти. Достаточно было лишь изводить ее презрительными взглядами и мелкими придирками, пока она сама не избавит мужа от обузы.
– Не забьет он ее до смерти, если ты об этом, – сказала она наконец.
– Это не единственный способ свести человека в могилу, – отозвался Эйрик, словно прочтя ее мысли.
– Что ты хочешь, чтобы я сделала?
Пастор протянул руку и погладил жену по запястью.
– Ничего. Ты уже сделала больше, чем я.
После ужина он ушел в дом, а Диса с Арни остались снаружи, наслаждаясь теплом. Такой застывший воздух бывает лишь накануне осени, когда природа готовится ощериться холодами, а от светового дня скоро останется жалкий огрызок в несколько часов. Замерзнет озеро Хлидарватн, превратится в ледяную пустыню, по которой, как дикие кони, будут летать снежные вихри…
В такие дни Диса любила уходить на черный пляж к югу от озера, где среди камней прятался аульвий хутор. Всякий раз, когда она смотрела на длинную черную полосу вулканического песка вдоль побережья, эта картина напоминала ей ад и странным образом успокаивала, как и скалы со ступенчатыми уступами, по которым можно было подняться без всякого труда. Она пошла бы туда и сейчас, но ей не хотелось оставлять Эйрика надолго одного.
Она поговорила с братом о мороках и о том, каково Арни было чувствовать себя скрытым под чарами. Мальчик говорил с большим воодушевлением, размахивал руками и хохотал, вспоминая озадаченное лицо негодяя, готового ударить старуху ножом только ради того, чтобы попасть к Эйрику в ученики.
– Преподобный – мастер мороков! – сообщил брат с таким видом, будто Диса сама этого не знала. – Его искусство не ведает себе равных.
– Так уж и не знает? – усмехнулась Диса, удивляясь и радуясь тому, что Арни наконец говорит и ведет себя как обычный девятилетний мальчишка. – Если он так хорош, чего ж ты не попросишься в ученики?
Она думала подшутить, но Арни неожиданно замолк, глядя на нее большими блестящими глазами. Похоже, она попала в точку, сама того не подозревая.
– Думаешь, он возьмет меня? – Брат спросил об этом так тихо, что Диса скорее угадала вопрос, чем услышала его. Она растерялась. Когда-то, когда они путешествовали на корабле в далекий Гамбург, ей казалось, что, если они поженятся, она сможет научиться у Эйрика всему, что тот умеет: насылать чары, рисовать ставы и создавать мороки… Но после свадьбы все изменилось. Дело было не только в новых обязанностях хозяйки хутора, которые на нее свалились, но и в том, что сама потребность ковыряться в его знаниях пропала. Она могла перенять у мужа парочку-другую мелких трюков, которые помогали в быту, но все время ощущала невидимый порог, разделяющий ее и его силу. У Дисы было странное неприятное чувство, что, возьми она что-то от него, отщипни кусочек его могущества, взамен придется отдавать что-то от себя.
– Ты всегда можешь у него спросить, – честно ответила она, и Арни кивнул.
На этом их разговор сошел на нет. Когда брат с сестрой собрали посуду и вернулись в бадстову, Эйрик крепко спал, лежа, как он любил, на самом краю кровати. В порыве внезапной сестринской нежности Диса дождалась, пока Арни заберется под одеяло, и укрыла его до самых ушей. Сама она осторожно пробралась к стене, стараясь не потревожить сон мужа, хотя если уж Эйрик уснул, ничто не могло его разбудить. Он всегда проваливался в сон, как в смерть, и так же стремительно просыпался. Ни разу за все время, что они жили вместе, Диса не видела, чтобы пастор дремал. Для него будто не существовало пограничных состояний: Эйрик либо погружался в сон с головой, либо бодрствовал каждым дюймом своего тела.
Диса устроилась у мужа под боком, чувствуя, как по рукам и ногам текут волны уютного тепла. От его кожи шел запах табака, мяты и сена, и для нее эти ароматы теперь навсегда связывались с домом. Она обняла его одной рукой и почувствовала, как горячие пальцы прижимают ее крохотную кисть к своей груди. Так хорошо. Так правильно.
Она проснулась посреди ночи, задыхаясь. Во сне Диса раскрылась и столкнула одеяло в ноги. Рубаха промокла насквозь и неприятно липла к груди. В бадстове было душно, точно кто-то выжег весь воздух. Пасторша протянула руку и не обнаружила Эйрика рядом. Место, где он спал, остыло. Тихо, стараясь не потревожить чуткий сон Арни, она натянула платье, сунула ноги в ботинки, накинула шаль и выскользнула в мглистую осеннюю прохладу.