Бьёрн сжал челюсти и побагровел. Пальцы его нервно дернулись, как будто он собирался ударить сестру, но что-то помешало.
– А если по делу, Бьёрн, так я тебе две вещи скажу. Первое: чтобы выдвигать против Эйрика такие обвинения, понадобятся свидетели. Кто подтвердит твои слова? Рагнхильд? – Она не дала ему ответить. – И второе: если ты хоть пикнешь кому о моем муже, я расскажу каждой живой душе о том, что Маркус убил Гисли на моих глазах, а потом сблевал в море и позволил волнам унести свое бесчувственное от браги тело. Как тебе такое? Хочешь быть сыном убийцы, Бьёрн?
Если до этого лицо бонда отливало всеми оттенками красного, от багряного до нежно-розового, то сейчас с него будто разом смыли все краски. Диса поняла, что попала в цель. Бьёрн не разводился с Рагнхильд не потому, что еще надеялся зачать ребенка или жалел молодую жену, а лишь потому, что боялся сплетен.
– Так ведь тогда и ты станешь дочерью душегуба, – справившись с собой, заметил он. Диса пожала плечами:
– А зачем я, по-твоему, за пастора вышла? Он отпустит мне грехи. Догадываешься ли ты, сколько людей идут к Эйрику за этим?
– Снимай проклятие!
– Нет никакого проклятия, Бьёрн! Перестань мучить жену. Лучше позаботься о том, чтобы зачать сына, а не кормить Рагнхильд тычками да щипками.
– А знаешь… – Бьёрн как будто совершенно успокоился, и от этого прохладного спокойствия Диса напряглась. – Пожалуй, так и поступлю. Кстати, твой преподобный ведь тоже тебя пока не обрюхатил.
Сказав это, он пнул подойник, так что молоко разлилось прямо по ее башмакам и побежало вниз по склону белым ручейком. Затем Бьёрн вскочил на лошадь и покинул тун, не оборачиваясь.
– Надо наслать на их корову снаккура, – вслух подумала Диса.
– Что за «снаккур»? – Из тени конюшни вышел Арни, водянистым взглядом провожая старшего брата.
– У Тоуры был такой. Он ворует молоко у коров.
Пока Диса с Арни занимались штопкой и стиркой, она успела рассказать ему о снаккурах, которых на севере еще зовут тильбери. Это противного вида создания, сделанные из ребра покойника, завернутого в овечью шерсть. Кость полагается брать из могилы только в Троицын день и ни днем позже. Потом надо обернуть ее в украденную шерсть и носить между сисек, подкармливая вином, которым дают причаститься. Через три воскресенья снаккур оживет и будет сосать ляжку у «мамки». Арни скорчил рожу, вероятно, представив себе дряблую ляжку Тоуры. Диса расхохоталась:
– А вот представь, мне она показывала свой сосок, откуда пил ее снаккур!
У Дисы это вертлявое создание всегда вызывало отвращение, особенно когда орало тоненьким голосочком под окном: «Маменька, я брюхо набил!». Тоура впускала его через окно и давала сплюнуть все молоко в маслобойку. Порой Дисе казалось, что старуха испытывает к снаккуру какую-то нездоровую привязанность. Когда она заговорила об этом с Сольвейг, та тоже скривилась и призналась, что предпочитает держаться от этой пакости подальше.
– Вот почему я всегда проверяю, не сплевывает ли какая-нибудь женщина вино на причастии, – жизнерадостно заметил Эйрик, подходя к ним и снимая шляпу. – Почему это ты вдруг заговорила о снаккурах?
Диса пожала плечами:
– Подойник опрокинула. Вот и подумала, что, если бы у меня был снаккур, мне бы не пришлось об этом печалиться.
Муж поцеловал ее в висок. От него слегка тянуло брагой.
– Ни о чем не нужно печалиться, душа моя, а о пролитом молоке и подавно. Бьёрн не заявлялся?
Арни открыл было рот, но Диса его перебила:
– Нет. Может, твоя наука пошла ему впрок.
– Будем на это надеяться, – вздохнул Эйрик.
Бьёрн действительно больше не навещал их хутор, а Рагнхильд не показывалась с синяками. Когда Диса ее расспрашивала, невестка божилась, что муж теперь и пальцем ее не трогает, но выглядела при этом задумчиво и печально.
Зато в самую теплую пору осени к ним явился еще один парень проситься к Эйрику в ученики. Одет был просто, пришел пешком, но выглядел упрямым. На закате пастор привел ему лошадь и велел ехать за собой в ночь. Вернулись они с рассветом: Эйрик уставшим, а юноша – белым как полотно и в мокрых штанах. Мужниных штанов на смену Диса ему не дала, но показала, куда повесить портки на просушку, и накормила скиром. Парень ел молча, пряча глаза от стыда, и ушел, едва высохло пятно.
– Не годится, – пояснил Эйрик, как будто это не было и так ясно.
– Зачем тебе вообще ученик? – сварливо спросила Диса. Ей в последнее время было дурно: тянул живот и голова болела по утрам.
– Чем больше хороших людей будет знать то, что знаю я, тем больше они смогут помогать обездоленным.
– А ты от скромности не умрешь…
– О нет! – солнечно улыбнулся Эйрик. – Уж точно не от скромности.
– Чем этот парень не подошел? – подал вдруг голос Арни.
Когда наступила осень, он стал мерзнуть, поэтому сидел у очага, закутавшись в два одеяла. На улицу старался выходить редко – боялся заболеть и пролежать с хворью всю зиму, как было на прошлый год.
– Смелости не хватило. – Эйрик тоже уселся у очага, вытянув ноги в башмаках, измазанных мокрой грязью. – Он не был трусом. Просто испытание для него я выбрал не из легких.
Арни насупился и долго чесал шерсть в полном молчании. Эйрик смотрел на огонь, пока Диса выкладывала на нагретый камень небольшие ячменные лепешки. Бадстова наполнилась ароматом теплого хлеба, напоминавшим о Гамбурге и Саксонии. Наконец мальчик не выдержал и выпалил:
– Преподобный, возьми меня в ученики!
Мгновение назад Диса протянула Эйрику горячую лепешку, которую тот перебрасывал из руки в руку, чтобы не обжечься. Когда прозвучала просьба, пастор чуть ее не уронил и подхватил у самого пола. Жена осуждающе цыкнула.
– Сколько тебе лет, Арни? – нахмурившись, уточнил Эйрик и отщипнул от лепешки маленький кусочек.
– Девять.
Эйрик вздохнул и покачал головой:
– Слишком мал еще, прости. Даже мне было пятнадцать…
– …а ведь наш пастор был так талантлив с самого рождения! – поддразнила его Диса.
– Преподобный. – Глаза у Арни вдруг потемнели, а голос, хоть и остался высоким и чистым, обрел какую-то незнакомую глубокую мелодику. – Сколько мне, по-твоему, осталось жить?
– Сколько отведено Богом, – без запинки ответил Эйрик, изучая свою лепешку.
– Верно. Богом мне отведено еще десять лет.
Диса наградила брата беззлобным подзатыльником.
– Хватит чушь молоть! Давно ты в духовидцы записался?
– Давно, просто тебе не говорил, – не обратив на подзатыльник никакого внимания, ответил Арни. – Я точно знаю, сколько проживу. Преподобный, ты ведь сам говорил, что я умен не по годам и буду умнеть и дальше. А когда исполнится мне девятнадцать, я буду мудр, как глубокий старик. Хочешь, чтобы больше людей помогали ученостью другим? Так дай мне своего ума!
– Ешь лепешку. – Вот и все, что ответил Эйрик, и Арни не стал его уговаривать. После ужина он вернулся к чесанию шерсти и больше не проронил ни слова.
Когда глубокой ночью, освещенной только высверками угольков в очаге, Эйрик лег на Дису, она удивилась, но приняла его тяжесть с сонной нежностью. Он был непривычно молчалив и сосредоточен, а когда закончил, не стал дурачиться, как делал это обычно, а притянул жену к себе на грудь и зарылся в ее курчавые волосы. Она знала, о чем он думает.
– Испытай его, – тихо предложила девушка. – Ты ведь ничего не теряешь. Напугаешь его до обоссанных штанов, и дело с концом. Ты же всегда так поступал.
Арни
Иногда Арни забывал, что ему девять лет. Думал, что девяносто девять, как слепому старику Бьяртни Гислусону, с которым они выходили в море, когда были молодыми. Потом Арни утонул, а Бьяртни вернулся к жене на сносях и маленькому сыну. Когда перед сном Арни закрывал глаза, то вспоминал ядовитый вкус моря, заползающий внутрь.
Иногда Арни забывал, что ему девять. Тогда ему было тридцать две или тридцать три зимы, и он рожал на свет своего четвертого ребенка. Думал, что все пройдет хорошо, но несносное дитя никак не желало покидать пузо. Разорвав чрево, оно успокоилось, а он – точнее, она – умер.
Арни точно не помнил, сколько раз он был разным собой, прежде чем стать Арни. Шесть, может, семь. Раз или два он умирал, едва успев вдохнуть. Раз или два доживал до такой глубокой старости, что сам молил Бога о смерти.
Сейчас он был целиком Арни, от кончика носа до пяток. Но странные воспоминания приходили и уходили, как волны. Несколько раз он пытался рассказать об этом Дисе – единственному на свете человеку, кто мог бы его понять. Она поняла, но ответила: «Что с того, кем ты был и кем станешь? Тебе это что, поможет наловить больше рыбы? Постирать больше одежды? Вот и не ной. Думай о том, кто ты сейчас». Он тогда надулся, но скоро забыл об этом – Арни вообще легко спускал любые обиды. Он представлял свою голову как ларь, разукрашенный завитушками. Класть туда полагалось самое ценное, а от ненужного избавляться. Если набить его шелухой вроде обид, не останется места для всего остального.
Когда Арни становилось совсем худо и тело отказывалось повиноваться, он мечтал перепрыгнуть в другую жизнь и сделаться кем-то, у кого крепкие руки и ноги и светлая голова. Кем-то, кому солнечный свет не жжет кожу, чьи пальцы, локти и колени не причиняют невыносимые страдания, а ступни не похожи на чаячьи лапки. Он представлял себя сильным и высоким, как преподобный Эйрик.
Арни видел, что Эйрик тоже прожил много жизней, но когда он с ним об этом заговорил, оказалось, что пастор не помнит ни одной. Мальчику от этого сделалось немного грустно, но затем он вспомнил про свою голову-ларь и отказался грустить. Пастор сказал ему то же, что и Диса, только без «не ной». Втолковал, что эту жизнь должно ценить, и Арни начал ее ценить, когда понял, что хочет быть похожим на Эйрика.
Это было непривычное чувство. В своей жизни он еще ни на кого не хотел походить, кроме одного маленького барашка, но и то недолго. Эйрик ничем не напоминал барашка. Его руки и голос умели создавать такие чудеса, от которых у Арни уши закладывало. Парни один за другим приходили к нему и просились в ученики, и еще до того, как они называли свою просьбу, Арни знал, что Эйрик им откажет. Они были плоскими и простыми, как камни. Диса тоже была как камень, но она была тяжелой. Когда находишь такой булыжник на берегу, кажется, что он прижимает собой весь пляж, чтобы тот не улетел. А эти были легковесные. Когда пастор их прогонял, Арни изо всех сил надеялся, что он предложит и ему попытать удачу, но преподобный молчал.