Есть ли шанс, что Стейннун оправдают на альтинге? В конце концов, если дело отправили на пересмотр, значит, все не так просто?.. Но это было чистой воды самоуспокоение. Высокое собрание примет единственно возможное в данных обстоятельствах решение, и Стейннун утопят в Дреккингархуле, если только она раньше не умрет в яме.
Умрет…
Эйрик резко выдохнул и закрыл глаза. А затем быстро, стараясь не думать, чтобы не позволить сомнению вцепиться холодными когтями в сердце, накинул плащ и покинул комнату.
Ни в холле, ни на первом этаже никто ему не встретился, лишь в ткацкой беззаботно переговаривались служанки. Почему Стейннун не взяли прислуживать в такой дом? Она веселая и жизнерадостная, никогда не отлынивала от работы и не ленилась…
Первым делом Эйрик вывел из стойла Блейка. Конь, недовольный, что его разбудили посреди ночи, напряженно прял ушами и косился на хозяина со сварливым недоверием. Пастор похлопал его по шее и оставил жеребца ждать в тени, недалеко от небольшой насыпи, под которой скрывалась яма для осужденных. Рядом дремали стражники.
Эйрик ощутил, как за много миль отсюда пробуждается «Серая кожа», как шуршат ее страницы, наполняя бадстову слабым свечением. Разбудит ли это Дису? Поймет ли она, что муж снова ее обманул? Гримуар отсыпал ему ведовства – щедро, не скупясь на руны, – но Эйрик знал, что за это придется заплатить, а какова цена, ты всегда узнаешь слишком поздно. Однако выхода не было. У Эйрика не имелось при себе нужных ставов, поэтому необходимые связки приходилось доставать прямо из книги. Он начертал в воздухе вязь, которая усыпила стражников, а на висячий замок на тяжелой двери, закрывшей вход в яму, накрошил замок-травы, которую с некоторых пор всегда носил в кармане штанов. Вниз вела веревочная лестница. В лицо ему дохнуло зловонием. Можно было спустить в камеру Стейннун бродячий огонек, но что если она там не одна? Пастор не думал, что будет делать, если в яме обнаружатся другие преступники.
Осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, он спустился в темноту. Когда ступни коснулись земляного пола, в углу раздался шорох и слабый женский голос спросил:
– Подошло мое время?
Сумеречный ночной свет не доставал до дна ямы, так что Эйрик не мог разглядеть лица женщины. Голос ее звучал хрипло, как у человека, который давно ни с кем не говорил и отвык от речи. Эйрик даже не мог с уверенностью сказать, кто перед ним.
– Пока нет, дитя мое.
– Преподобный Эйрик?
Зато она узнала его – вот удача!
– Не шумите. На вас нет кандалов?
– Нет. Их сняли с меня два дня назад, чтобы надеть на другого заключенного. Его отправили на каторгу, а кандалы так не вернули.
– В таком случае вы сможете подняться по веревочной лестнице?
У Стейннун это получилось не сразу. За время, проведенное в яме, ее руки и ноги так ослабели, что Эйрику пришлось поддержать ее, чтобы не дать рухнуть на земляной пол. Под руками его оказалось костлявое тонкокожее тело, которое пахло кровью и болезнью. Яма была неглубока, но на то, чтобы выбраться из нее, Стейннун потребовалось четыре попытки. В конце концов она сделала последний рывок и вытолкнула себя наружу.
В сером ночном свете стало видно, как она похудела: платье висело грязными лохмотьями на острых плечах, лицо осунулось, кожа посерела. Один глаз заплыл и вспух, как спелая слива, так что Стейннун не могла его даже открыть. Но было видно, что, несмотря на заключение, пленница старалась приводить себя в порядок: платье было завязано, а сальные волосы кое-как заплетены.
– Какое счастье, что вы одна!
– Одного моего соседа позавчера отправили на каторгу, а второму отсекли руку и отправили домой как единственного кормильца. Вы пришли исповедовать меня, преподобный? Я не помню, когда причащалась в последний раз.
– Не беда. Еще успеете.
Блейк смиренно дремал в ожидании хозяина, хвостом отпугивая мошку. Когда Эйрик помог Стейннун забраться в седло, конь встряхнул гривой и зубасто зевнул.
– Я не знаю дороги, – шепотом сообщила Стейннун. Она вцепилась пальцами в седло, и конь под ней сделал несколько пробных шагов, проверяя, не свалится ли его ноша.
– Не волнуйтесь, дитя. Блейк вас довезет.
Эйрик мог положиться на этого коня как на самого себя, а потому не стал следить, как всадница исчезает за поворотом. Блейк сам хранил магию под шкурой и мог не опасаться ни погони, ни ограбления, ни острого черепка или камня под копытом.
– Прости меня, пожалуйста, душа моя…
Эйрик мог только порадоваться, что не увидит лица Дисы в тот момент, когда она обнаружит у себя на пороге Блейка со Стейннун на спине.
Вохсоус
Конь появился у дома ранним утром. Блейк брел обманчиво медленным шагом, устало переставляя ноги, хотя Диса хорошо знала, какие расстояния этот конь мог покрыть за день.
Над озером стелился туман, такой плотный, что сквозь него даже не проглядывалась водная гладь. Он был похож на овечью шерсть, застрявшую на ветках или в репье. Дисе не спалось, и она встала задолго до того, как показалось солнце. Неприятно тянул и ныл живот, в последнее время никак не напоминавший о себе. Она растопила очаг, но все никак не могла избавиться от сырости, что заползала под платье. Водоросли были влажными, оттого плохо горели и сильно чадили. Надышавшись дыма, она вышла проветриться на порог, тогда-то и увидела всадницу. Девушка сидела в седле, как куль с зерном, и в неверном туманном свете ее легко было принять за мертвеца.
Блейк подошел прямо к Дисе и ткнулся шелковистыми ноздрями ей в руку, выпрашивая угощение. «Я тут ни при чем», – всем своим видом словно говорил конь. Пасторше хотелось сорваться: отхлестать Блейка прутом, вымещая злость на бессловесном животном, или стащить Стейннун за волосы с седла и всыпать ей за то, что посмела вмешаться в их размеренную жизнь. Но правда заключалась в том, что ее жизнь с Эйриком никогда не была размеренной. На месте Стейннун мог оказаться кто угодно.
Диса глубоко вздохнула и помогла батрачке спешиться. Ту едва держали ноги, а пахло от нее как от навозной кучи.
– Ну и душок, – поморщилась хозяйка дома.
Это было слабо сказано. Когда она проводила Стейннун в бадстову, смрад от давным-давно немытого тела и волос, кишащих вшами, разбудил даже Арни. Диса не стала укладывать ее на постель, а велела сесть на пол и ждать, пока она натаскает и согреет воды, чтобы наполнить бочку. Пасторша поздно вспомнила, что ей не стоило бы поднимать тяжести, но кто еще это сделает? Калечный Арни или всегда готовый прийти на помощь Эйрик, который сейчас от нее в двух днях пути? И хорошо, иначе бы она снесла ему голову и сама отправилась в Бессастадир!
Повитуха работала молча и сосредоточенно, ни о чем не расспрашивая свалившуюся ей на голову гостью. Ее рассказ ничего не изменит. Один только раз она прервалась, когда девушка хрипло попросила воды. Стейннун выпила две полных кружки и вытерла рот рукой, размазав грязь по лицу. Затем Диса раздела девушку, усадила ее в бочку и долго терла тряпкой, соскребая зловоние с кожи, обнажая синяки и ссадины, оставленные стражниками. Вместо лохмотьев, в которых прискакала Стейннун, она дала ей свое платье, а одежду батрачки кинула Арни и велела сжечь подальше от дома. Только отмыв и накормив бедняжку, Диса спросила:
– Как ты попала в Бессастадир? Ведь оттуда мой муж тебя вытащил, не так ли?
Тогда Стейннун поведала ей все. Во время своего рассказа она не проронила ни слезинки – даже когда описывала, как отнесла своих малюток на пустошь и оставила их, хнычущих и голодных, среди вереска и ветра. Девушка верила, будто их заберут аульвы или даже бездетная скесса, словом, кто-нибудь да не пройдет мимо двух младенцев, чья мать бросила их совсем одних…
Но потом к ней пришли стражники, которые нашли детей уже мертвыми. Бьёрн заявил, что работница нагуляла пузо от заезжего путешественника, которому дали приют в усадьбе, или даже от рыбака, да только поди найди теперь отца! По его словам, он знать не знал, что батрачка убила своих ублюдков. Ему она якобы сказала, что те родились уже мертвыми.
В яме было трудно, призналась Стейннун. Мучили ее не прогорклая каша и не постоянная темнота, а стражники и слуги, которые приносили еду и описывали, как нашли ее девочек на пустоши. Их растерзали вороны, говорили они. Выклевали их маленькие глазки, а солому и куски овечьей шерсти, что батрачка положила в корзину, растащили для гнезд. Закончив, она расплакалась, а Диса нащупала костяную рукоятку ножа в кармане и погладила ее для успокоения.
– Я слышу их тоненькие голоски, – шепотом сообщила Стейннун, и глаза ее заблестели от страха.
– Это котята, – ответила Диса. – Кошка под порогом родила полдюжины, и теперь они пищат.
Она уложила девушку спать, опоив ее отваром, чтобы сон страдалицы был ровным и непрерывным, а сама вышла на тун. На свежем воздухе думалось легче. Арни вернулся с озера, где сжег, как ему было велено, грязную одежду.
– Надо подумать, куда спрятать Стейннун, когда явятся стражники, – обратилась к нему Диса. Мальчик погладил сестру по локтю – очень взрослый мужской жест, который он подсмотрел у Эйрика. Будь он поздоровее, подумала пасторша, из него вышел бы прекрасный муж. Или совершенно отвратительный, как ее собственный.
– Положись на меня, сестрица.
– Она говорит, что слышит своих детей. Думаешь, ей мерещится?
– Ночью и узнаем, – беззаботно, по-эйриковски отозвался Арни.
Утбурды – призраки оставленных на смерть младенцев – нередко являлись своим матерям, чтобы упрекнуть тех в совершенном грехе. Случайные путники то и дело слышали по ночам их плач или пение. Не нашлось бы в Исландии пустоши, где не умерло бы ни одного ребенка, брошенного доведенной до отчаяния женщиной.
Едва проснувшись, Стейннун взялась за дело, хотя ноги ее едва держали. Она помогла Дисе перестирать одежду и выпотрошить рыбу, а затем подмела пол в бадстове и перебрала сушеные травы. Спокойствие приходило к ней, только когда руки были заняты работой.