Нужно было место, где Эйрик останется совсем один.
– Я знаю, как все устроить! – выпалила Диса.
Если Эйрик уверен, что жить ему осталось до утра, то есть лишь одно дело, какое он пожелает завершить перед смертью.
Бьёрн не успел отъехать далеко. Перехватить его оказалось проще простого. Он ничего не боялся, не оглядывался и не выискивал глазами врагов. Даже удивительно было, как плохо он знал свою сестру. Диса была готова голыми руками свалить его с коня и обездвижить, но Боуги с Магнусом взяли это на себя. В конце концов, двум крепким мужчинам, один из которых немного умел колдовать, было проще это сделать.
– Я начертаю на земле руны, чтобы его конь споткнулся. Не найдется ли ножа? – Магнус обратился с просьбой к Боуги, но оружие в его руку неожиданно вложила Диса.
Она всегда носила с собой этот нож. Когда-то это лезвие убило ее отца. С тех пор она хранила его с болезненной привязанностью – как напоминание о цене, которую приходится платить за свои ошибки. Все эти годы она убеждала себя, что преступление произошло из-за нее. Если бы не ее длинный язык, пабби был бы жив. Гисли был бы жив. Матушка не сошла бы с ума.
Но сегодня она смотрела на пыльную дорогу, по которой должен был проехать Бьёрн, и размышляла о том, что вина лежит не только на ней. Костяная рукоятка ножа была изрезана символами на удачу, чтобы лодка не перевернулась и рыба ловилась. Сегодня им предстояло поймать особенно большую рыбу.
Магнус прикрыл глаза и медленно взрезал землю, изображая нужную вязь. Лезвие глубоко входило в почву, и когда аульвий пастор вернул нож Дисе, ей не хотелось к нему прикасаться. «Оставь себе», – вдруг сказала девушка. Удивленный Магнус пожал плечами и сунул оружие в голенище сапога.
Компания зашла за холм и наблюдала оттуда, как приближается лошадь Бьёрна, отстукивая копытами ровный ритм. Вот она наступает на руны, ржет, напуганная чем-то невидимым, и подпрыгивает, словно земля кусает ей ноги. Животное кувыркнулось через голову и рухнуло наземь, подняв столб пыли. Диса различила хруст – тот звук, после которого живое становится мертвым. Ее сердце пропустило удар. Если Бьёрн умер, их план провалился. Но облако улеглось, и она увидела, как брат, пошатываясь, встает. Его рубаха порвалась, лицо измазалось в грязи, из правого виска сочилась кровь. Бьёрн растерянно вертелся на месте, придерживая левую руку, которую, вероятно, ушиб при падении, и пытался понять, что произошло. Завидев сестру, он внезапно обрадовался:
– Диса? А ты что тут делаешь? – Шагнул к ней, но остановился, как будто не зная, как поступить, когда они окажутся рядом. – Я искал тебя в Вохсоусе, хотел забрать домой. И Арни там было бы лучше. У тебя ведь дом свой есть. Слышал, дела у Эйрика плохи…
«Он не заметил меня на суде, – догадалась Диса. – Ему неизвестно, что я видела весь процесс».
– Хуже некуда, – подтвердила пасторша. Голос ее не слушался. Оказалось, что говорить с братом вот так, глаза в глаза, почти невыносимо. Боуги и Магнус выросли за ее спиной, как два демонических стражника, в любой момент готовые схватить его и швырнуть в ад.
– Вот несчастье, – посетовал Бьёрн. – Проклятие какое-то! Давай-ка уйдем с дороги, Диса. Голова у меня разбита, лошадь шею свернула. Мне такое привиделось на этой дороге, что я это даже произнести не могу. Не хотел тебе говорить, но, быть может, твой муж и правда колдун…
– Может, и так.
Им повезло, что Бьёрн худо соображал после падения. Магнусу и Боуги не потребовалось много сил, чтобы схватить его под локти и дать возможность Лауге выдуть ему в лицо зачарованную пыль, от которой тот уснул. Крупинки прилипли к ране на голове, но кровь продолжала вытекать из пореза. Диса подумала, что надо бы ее остановить, а потом – что это уже не нужно.
Бьёрну все равно, сколько крови он потеряет.
Арни
Арни привели на вечернюю службу. Сольвейг усадила мальчика рядом со своими детьми, как если бы он был одним из них. Их уже сейчас было трое, а родится еще столько же – Арни это видел. Еще он знал, что Сольвейг волнуется за мужа, которого увезли неведомо куда. Но беспокоилась она зря. С ее мужем хорошо обращаются, а очень скоро станут обращаться еще лучше: называть его «господин» и чуть заметно склонять голову при встрече, чтобы он подумал, что собеседник ниже его.
Народу в церкви собралось мало, и священник совсем не старался. Он был так же далек от прихожан, как от Бога, и с каждым днем этот разрыв становился все больше. У Эйрика было не так. Он всегда старался быть ближе к пастве: налетал на нее, как пламенеющий кусок железа, что мчится на сумасшедшей скорости к земной тверди, и освещал их жизнь одним своим присутствием.
После мессы церковь стремительно пустела. Арни не умел становиться невидимым, но ему это было и не нужно. Вполне достаточно было просто сидеть, не двигаясь и прикрыв глаза, дожидаясь, пока последние люди покинут зал.
Сольвейг напоследок поцеловала его в лоб, и ему понравилось, как от нее пахнет. Ему сказали, что нужно ждать утра. Тогда приведут Эйрика, но он знал, что взрослые недоговаривают, потому что сначала они приведут их старшего брата, Бьёрна. Бьёрн совершил страшную вещь – он разозлил Дису.
Арни не умел, как Эйрик, засыпать по одному своему желанию, но очень хотел этому научиться. Он лег на лавку, подтянув колени к груди и подложив под голову локоть. В церкви было тихо. Колокол нетерпеливо вибрировал над его головой, тяжелый и страшный. Арни удалось задремать лишь ненадолго, когда дверь в церковь открылась и внутрь сначала заступила Диса, а за ней – Магнус с Боуги. Между ними висел обмякший безвольный Бьёрн. Его осторожно опустили на скамью. Аульва не пришла – может, не хотела заходить в человеческую церковь.
– Зачем вам Бьёрн? – Арни уже знал, что не хочет слышать ответ. Он не должен был знать, что произойдет дальше и чего от него потребуют. Диса стянула с головы платок и вытерла мокрый лоб, словно это она протащила на своем горбу взрослого мужчину, а потом тяжело опустилась на лавку, обмахиваясь платком. Это не помогало, но так хоть руки были заняты монотонным движением.
Младший брат присел рядом с ней. Они оказались прямо перед алтарем. Алтарная картина была такой старой, что очертания рисунка в сумерках почти не угадывались. Арни думал, что изображено распятие: один крест посередине для Иисуса и два – по краям, для разбойников.
– Мы обменяем Эйрика на него.
– В каком смысле «обменяем»?
– Ты наведешь морок, чтобы Бьёрн выглядел как Эйрик. Когда придет настоящий, мы удержим его здесь, а Бьёрна вытолкаем наружу, чтобы его схватили стражники. Конечно, все получится, только если нам повезет и Эйрику позволят остаться в церкви одному.
– А как мы потом вызволим Бьёрна?
Диса промолчала, и Арни все понял.
– Ты дашь ему умереть.
Она отвернулась. Наверняка думала, что это решение дастся ей легче, чем на самом деле.
– А если я не хочу, Диса? Не хочу в этом участвовать?
– Тогда умрет Эйрик. Тебе придется выбирать.
Диса наверняка ненавидела себя за эти слова. Ребенок не должен выбирать, кому жить, а кому умереть. На детей, будь они хоть сто раз похожи на взрослых, нельзя взваливать ответственность за чужую судьбу. Сестра придвинулась ближе и, обхватив худые плечи Арни, прижала его к себе, уткнулась носом в макушку. От нее пахло потом и усталостью, а еще надеждой.
– Преврати Бьёрна в Эйрика и ступай к Сольвейг. Найдешь ее палатку? Дальше мы сами.
Арни волновался, руки его тряслись, а нужные слова не сразу приходили на ум. Дома он играючи создавал мороки, которые могли обмануть даже Эйрика, но теперь ничего не выходило. Он старался не смотреть на лицо Бьёрна, не думать о том, сколько крови засохло у него на лбу. Он никогда не любил старшего брата, а тот не любил его – странного, калечного, привязанного к одной лишь Дисе. Но Арни все равно не желал ему смерти.
Прошло немало времени, прежде чем лицо Бьёрна обрело черты Эйрика, и от этого стало еще горше. Диса попросила также позаботиться об одежде – описала брату, как ее муж был одет на суде. Арни постарался повторить все до ниточки.
Когда он покинул церковь, то еще долго стоял у ворот и старался дышать ровно. Воздуха не хватало. На горизонте слабо светлело небо.
Утро перед твоей собственной казнью наступает на удивление быстро. Эйрик долго размышлял, чем заняться накануне самого важного события в своей жизни, но не смог ничего придумать. Разве что молиться: за Дису, за маленького Арни, за младшего брата и старую матушку, которая оставалась в счастливом неведении. Он и молился, но не находил Бога в своих словах. «Ничего, – рассудил Эйрик. – Даже если я не найду Его сейчас, мы уже совсем скоро свидимся».
Он сумел уговорить одного из стражников немного отодвинуть полог палатки, чтобы видеть, как светлеет вдали небо. Утренняя свежесть, ополоснувшая лицо, пахла упоительно: влажным мхом и прелой землей, первой росой на траве и клейкими березовыми листочками, холодными неприступными скалами. А еще где-то в воздухе витал аромат его жены – того теплого места под шеей, куда он так любил прижиматься губами, когда просыпался. Что ж, настала пора ей просыпаться одной. Он всегда втайне надеялся, что умрет первым и ему не придется пережить Дису. Теперь это желание казалось эгоистичным и жестоким. Когда-то он поделился им с женой, и та ответила: «Я тоже хочу, чтобы ты умер первый. Я на десять лет моложе тебя и хочу жить долго».
«Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: «Поглощена смерть победою…»
Когда утренняя полоса над горизонтом стала шириной в большой палец, в палатку вошел Клаус Хедегор. Он был бледен и выглядел больным. Эйрик улыбнулся судье. Что ж, как и обещал датчанин, он подарил заключенному честный суд. Едва ли можно было рассчитывать на помилование после того, что учудила «Серая кожа».