— Стой, стой так… — шептал ей Дмитрий.
— Войду-ут…
— Это же мой друг Антошка. Стой.
— Я не хочу от тебя никуда уходить…
— Молодец, что приехала.
— Немножко страшно было. А вдруг тебе не понравится? а вдруг нету дома? Тебя тут все знают, начнется…
— На всех не угодишь, — целовал ее Дмитрий. — Уеду — и забудут. Не сидеть же мне вечно в этой станице. Верно?
Она вместо ответа прижалась крепче, угождала ему прикосновением, желала удержать его возле себя навсегда. И нежность Дмитрия воспринимала как согласие. Дмитрий же не думал сейчас о будущем — таковы мужчины.
Они сели друг против друга, рук не разнимали.
— Что ты? — как можно ласковей спросил Дмитрий.
— Нет, нет. — Лиля боялась спугнуть его своей грустью. — Устала и еще не привыкла к твоей комнате, к тому, что… а что Боля подумает?
— Что у меня есть женщина. Я ей говорил. Ничего, отдохнешь, на море сходим. Тебе уже лучше? — клонился он к ней и целовал. — А будет еще лучше. На море…
Она поняла и опустила глаза.
— Побудешь у меня?
Лиля неуверенно и обидчиво повела плечом.
— Раскладушку найдешь, да?
— Как пожелаешь.
Лиля быстро ущипнула его и встала. Дмитрий поймал ее руку и притянул, усадил на колени. Говорить не хотелось, слова сбивали, приятней было молчать и ласкаться.
— Ты рад? — шептала Лиля. — Ты не ожидал, да, что я смогу?
— Не ожидал — и хорошо.
— Я чуть не уехала, — повеселела она. — Уже купила билет, а потом стало жалко, что тебя не увижу. Как это я тебя не увижу? Зачем было торопиться, в автобусе с тобой разговаривать? Я как подумала в последнюю минуту, куда мне возвращаться, — нет! Не хочу, опять то же, В автобусе видела сон.
— Какой?
— Потом. Я часто-часто тебе что-нибудь рассказываю.
— Что, что?
— А всю жизнь свою рассказала.
— И я как раз ее и не знаю.
— У нас ведь еще будет время? И здесь, и…
— В Керчь поплывем?
— Ой, коне-ечно. Я давно нигде не была. — Лиля взглянула на тициановских богинь. — Мы сидим, а Антошка войдет.
— Познакомлю вас.
Антошка притащил полную сумку продуктов, три бутылки вина; они выпили по рюмке и в сумерки пошли к морю. Антошка за столом подшучивал. Лилю представил Боле как «искусствоведа из центра». Боля дошла с Лилей под ручку до беленькой косой хатки у самого берега и сказала ей, что она не спит допоздна и пусть Лиля приходит к ней. Они повернули влево, ступали по траве у волн, говорили о Керчи. Антошка чего-то запинался, отставал, но Лиля звала его. Они как будто гуляли, как будто интереснее всего было изображать Егора, сочинять вслух смешное в своей нарочной глупости письмо и приглашать Лилю в Сибирь и поминать греков, турок и запорожцев, а кто-то над ними и каждый из них понимал одно: близка минута возлюбленных…
— Живешь ты, Дима, прямо в Греции, — сказал Антошка. — Черепки, море, виноградники. А тихо. Неужели правда здесь жил дед Демосфена? Давайте сюда переселимся. Егора заманим. Найдем ему ставку? Ну, завхоза место у тебя есть? Он любит.
— Егору найдем, а Никите, а тебе?
— Я стану декорации писать. Вы как хотите, а я искупнусь!
Они промолчали, подумали: наконец-то их оставляют. Сзади над головою глиняная стена, впереди выступ (туда побежал Антошка), сбоку море, пустое и ленивое. Дмитрий осторожно повернул Лилю за плечи. Она целовалась страстно, шептала ему слова бесконечной верности, торопилась поблагодарить за счастье и — о женская доля! — на всякий случай оберегала свой завтрашний день: «хочу быть с тобой всегда…»
Обратно шли виновато, поодаль друг от друга.
— Устрой меня в гостиницу, — сказала Лиля.
— Ни за что.
— Но, Ди-им… Что подумают!
— Пойдешь к Боле. Надсона почитает тебе.
— Я в гостинице переночую, а утром приду.
— Там мест нет.
— Тебе дадут.
— Мне, но не тебе же. Ты мне так и не рассказала свой сон.
— У нас ведь еще будет время? Ты не прогонишь меня?
— Он не станет тебя искать?
— Я об этом не думаю.
— Он же сказал, что без тебя не может.
— Ненавижу! Вернусь и буду вспоминать только нашу встречу. Ты появился, был снег, помнишь? Я тебя всегда ждала в снег. А ты долго не приезжал.
«Почти все вы, — хотелось сказать ей, — кричите «караул!» в самую последнюю невыносимую минуту. И зря взглядом винишься передо мной, что ты замужем за тем, кого не любишь. С несчастьем или кончать, или не вспоминать о нем».
— Малыш? — позвал он ее. — Ты где?
— Я с тобой. Ой, что это? — Она взглянула под ноги. — Ко-ошка…
Дмитрий присел на корточки и обнаружил пропавшего Болиного кота.
— Спирька! Ах ты плут, донжуан. Куда ты пропал? — Он взял его на руки. — И слепой, и глухой, а все ходишь вспоминать счастье. А Боля тебя ищет.
— Бедный… — погладила его Лиля. — Кто его так?
— Был, скажи, Спирька, молод, горяч, остроумен. Увлекался балами, прогулками. Кавалергарды устроили «темную». Да? Мурчишь. Да, Спирька? Поволочился в свое время? «Сияла ночь, луной был полон сад»?
Они принесли его, отдали Боле.
Антошка опередил их, накрыл стол и опять куда-то исчез.
Лиля сняла босоножки, прилегла на кровать. Еще два часа назад она бы не посмела сделать это. Дмитрий вошел, она улыбнулась ему затаенно.
— Тебе хорошо у меня? Кавардак, но на стене Тициан.
Она вытянула к нему руку, томно позвала к себе.
— Я посижу, посижу.
— Не пущу тебя.
— Боля! — крикнул Дмитрий в стенку. — Антошка ничего не говорил? Куда он делся?
— Я не видела его, мон пти[2].
— Мон пти… — передразнила Лиля. — Посиди так, мон пти. Десять минут. Сиди хорошо, не приближайся. Я на тебя погляжу.
Но Дмитрий не дал ей глядеть, повалился к ней, стал целовать. «Сейчас войдут», — шептала Лиля и тут же еще крепче прижималась к нему. Вскоре пришла Боля, не придала значения тому, что они разом вскочили, и заговорила о своем Спирьке. И стало ужасно скучно.
— Боля, — сказал Антошка, когда пили вино, — я предлагаю чокнуться за эту вредную пару. Они заставили меня тонуть, но я им прощаю.
— Они мне Спирьку нашли.
— Боля, возьмем Лилю к себе? — Дмитрий подтолкнул Лилю плечом. — Или отпустим ее в храм торговать свечками?
— А что: это дело, — сказал Антошка. — С миру по нитке — голому рубашка.
От трех рюмок вина голова у Лили закружилась, и уже было все равно, думают о ней что-нибудь этакое или нет. Она даже радовалась, что Антошка с благословением замечает, как она, чокаясь с Дмитрием, шевелит губами, обещая поцелуй.
— А теперь мы покурим на улице, — встал Антошка. — Не возражаете?
— Мы с удовольствием посекретничаем с Лилечкой.
Боля достала из кармана фартука зловещий «Памир», вставила сигарету в мундштук и закурила. Друзья быстренько вышли.
— Боля… Можно я буду называть вас как Дима? Боля, у вас счастливо сложилась жизнь?
— Боюсь думать об этом. Всего хватало. Вот говорят: если бы начать жить сначала. Зачем? Избави бог. Надо пережить все, что посылается нам для испытаний.
— Вы верите в судьбу?
— Верю, Лилечка. Не в успехи же в мирских делах верить! Вы неверующая?
— Я даже и не знаю, — сказала Лиля.
— Говорили: все труды человека для рта своего, а душа его не насыщается. Я имела то, что заслужила, и на большее не надеюсь и не требую. Мы не знаем, что нам нужно.
— Почему так получается… Люди, которым написано быть вместе, живут врозь? Несправедливо устроено.
— Вы замужем?
— Да, но… Выходила, ничего не понимала. Где любовь? Она стала только коротким полуночным бредом. Сходятся, чтобы мучить друг друга. Зависеть друг от друга. Уставать. Потом обманывать. Так тошно иногда, выскочил бы куда, нашел кого-то родного, выплакался. Вы понимаете, почему я здесь?
— Догадываюсь.
— У Димы и друзья какие. Я же чувствую. Раньше, говорят, такой пошлости не было.
— Все было. Всегда все было.
— Давайте, Боля, мы с вами одни выпьем. Оно легкое. — Лиля налила ей. — Мне хорошо сегодня…
— Дай бог, дай бог…
— Маме пожалуюсь, она: «Знаешь, доченька, они сейчас все такие». Она так же, как вы, верит в судьбу. Кому что. Но хорошие есть, есть! Выпьем за них? Чего-то разошлась.
— Вы и меня растревожили. Вам так хочется любить (это в глазах у вас), что я вспомнила свое девичество. — Боля пригубила рюмку и тихо, целую минуту, опускала ее на стол. Длинным пальцем другой руки она водила по ободку. — Это такая, Лилечка, печальная история…
— Расскажите! — подвинулась к ней Лиля. — Выпейте и расскажите.
— Вино не поможет, я если говорю, то всегда откровенно. Если у вас с Димой будет все хорошо и вы приедете сюда, то, возможно, будете свидетелем одного события.
— Какого, Боля?
— Я когда-то давно любила одного человека… Василий Мудров… Он был сирота и усыновлен богатыми людьми в Варшаве. Тогда Варшава находилась под царской рукой, знаете? Ну вот. Я жила у бабушки по матери в деревне Зыбань, на Волге. Комната моя выходила на Волгу. Помню, вековая ветла стояла у дома. Деревню затопили, когда строили искусственное море. Я не была там с четырнадцатого года, как началась война.
— «Николаевская», моя бабушка называет.
Боля плакала. Она, видать, плакала всегда, вспоминая этот год, глаза мгновенно наполнялись искристой водицей; ее слезы не тяготили слушателя, Боля не просила разделять ее горя и не искать слов утешения; она вытерла глаза платочком и стала прежней.
— Я никому никогда не рассказывала… Кому интересно? Вообще удивительно: сейчас живут с уверенностью, будто никогда не умрут. Так вот, отец и мама мои, с двумя старшими детьми, жили в Харбине, папа заведовал у правителя маньчжурской дороги Хорвата. Я к бабушке настолько привыкла, что маму и не вспоминала. Бабушка и отвезла меня в гимназию в Корчеву. Поставила меня на квартиру к старушке-просвирнице. «Ну, дочка Олечка, будем на просвирни печати класть», — и сейчас помню ее слова. И вот мне тринадцать лет… Получили письмо, что отец прибудет с мамой на пароходе.