– Зовется Койоном. Он…
– Ведьмак, – закончила воительница, а Шушерка, даже при неярком свете костра, сумела прочесть по ее лицу правду. Удивлялась, что ее голос может быть настолько спокойным.
– Где?
– Мои парни отнесли его в палатку медиков. Но, Нарси…
– Знаю. Спасибо.
Джулия Абатермарко, прозываемая Сладкой Ветреницей, смотрела вслед удаляющейся девушке. Должна была ей сказать, что именно благодаря отваге и умениям Койона квадрат краснолюдов сумел пробиться к Золотому пруду и не дать прорвать строй. Что собственными глазами видела, как он спасает жизнь двум ее подчиненным, когда у тех уже не осталось сил, чтобы подняться с земли, и всякий другой на его месте списал бы их в потери. Что за всю свою солдатскую карьеру, может, и недолгую, но богатую на события, она не видела никого, кто так хорошо бы владел мечом. Должна была ей это сказать. Но – чуть позже.
Начинало светать, когда Нарси приблизилась к палатке фельдшеров. Увидела их, сидящих снаружи. Две девушки в испятнанных фартуках заснули, прислонившись друг к другу. Третья, необычайно красивая женщина, похоже, чародейка, гасила магические огоньки. Четвертым лекарем оказался низушек, опершийся о стенку палатки. Выглядел главным, потому Нарси подошла именно к нему.
Расти посмотрел вверх. Еще одна рыжая. «Фатум или что?» – подумал.
– Он был здесь. Принесли вам ведьмака, верно? – девушка ждала ответа, хотя уже знала. Невысоклик кивнул.
– Если бы меня спросили о ком-то другом, я бы сказал, что он либо с ранеными, либо с умершими. Когда целый день смотришь только на отрезанные конечности и распоротые брюха, лицо запоминаешь меньше остальных частей тела.
– А он? Среди кого находится он? Среди раненых или умерших? – она ругала себя за этот глупый шепот надежды. Не хотела спрашивать, но все же спросила. Только потому, что фельдшер смотрел на нее слишком долго. Молча.
– Почему он здесь оказался? – спросил Расти, мысленно благодаря судьбу, что отсутствие времени не позволило ему провести столь искушающую его вивисекцию.
– Потому что он считал, что так нужно.
Низушек вздохнул, поднялся и провел ее между телами умерших солдат. Наконец встал над мужчиной, чье лицо, заслоненное темными волосами, как раз осветило восходящее солнце. Расти ушел без слова, оставив ее одну.
Нарси по прозвищу Шушерка упала на колени. Положила трясущуюся ладонь на кровавую рану, почти посредине грудной клетки. На сердце. И только тогда расплакалась. Не могла перестать, продолжая задавать себе один и тот же вопрос: почему он ее оставил, почему «так нужно»? Не было никого, кто сумел бы ей ответить.
Не знала, сколько прошло времени, прежде чем кавалеристы из отряда Джулии привели двух соединенных носилками лошадей. Не помнила, как положили на них тело Койона. Не слышала их слов и тихих слов прощания.
Сунула руку за пазуху, вынула медальон в виде головы грифона и повесила его на шею любимому. Ее взгляд снова остановился на двух ранах от гвизармы. И тогда подумала, что Койон был прав. Умер по ведьмачьи: сражаясь с чудовищами.
Направила лошадей на запад, в сторону маячащего вдали холма.
Катажина Гелич
Без взаимности
Город, что вынырнул из тумана, казался брошенным на берегу скелетом огромного кита.
Вдоль улочек вставали белые дома со скошенными крышами, навесами, эркерами, галереями и всеми прочими чрезмерностями архитектурных украшений, какие только можно себе представить. Пестрые прилавки и торговые ряды, плотно заполонявшие огромную площадь в центре города, к всепроникающей белизне подходили, как публичный дом к храмовому комплексу. В самом центре торжища стоял некий памятник монструозных размеров, но было непросто разглядеть засиженную птицами фигуру. Эллен прищурилась, но с возвышенности, где она остановила коня, памятник выглядел, словно куча сложенных горкой и обосранных птицами камней.
Девушка вытерла вспотевший под капюшоном лоб и причмокнула на коня. Животное двинулось вниз узким трактом, и город исчез, заслоненный темной зеленью окрестных деревьев. Несколькими шагами пониже полянки лютня, висевшая за спиной девушки, брякнула, задетая ветвями.
– Агат, осторожней! – Эллен склонилась над хребтом животинки. Конь отделался от ее замечания фырканьем и, словно назло, еще сильнее приблизился к колючим соснам. Раздраженная девушка сильнее прижалась к коню, вдыхая влажный запах шерсти. – А, чтоб тебя…
– Чтоб его – что?
Эллен резко выпрямилась, из-за чего колючая ветка ударила ее прямо по лицу. Девушка вскрикнула, почувствовав болезненные уколы, и вслепую потянула за повод. Скрытый средь деревьев мужчина громко засмеялся.
– Осторожно!
Эллен вскрикнула снова, на всякий случай, потирая исколотое лицо. Капюшон соскользнул у нее с головы, обнажая торчащие во все стороны светлые волосы.
– Вот же… – удивился чужой голос.
Эллен потянулась к лютне, сняла ее из-за спины и ухватила за гриф, готовясь использовать инструмент как оружие.
– Кто там? Вылезай! – повела по зарослям взглядом; в глазах ее был страх. Начала жалеть, что отпустила Космача. Может, и были у него грубиянские замашки, и может, и был он самоуверенным дураком, но по крайней мере был дураком сильным. – Считаю до трех! – крикнула.
Однако этого не потребовалось.
Ветки затряслись, и меж ними выступил молодой мужчина. На голове его была шапочка сливового цвета с пером, а через плечо – привешен инструмент.
– Эллен! – воскликнул он с глуповатой улыбочкой.
Девушка вздохнула, а потом одним движением соскочила с коня, совершенно позабыв о поцарапанном лице.
– Ты, циник, свинтус, волокита и врун! Ленивец, пьяница, мошенник! Стрыга бродячая, пустой виршеплет, паскудный обмылыш, ты… ты… – Эллен, обычно более красноречивая, почувствовала, что исчерпала арсенал проклятий, и остановилась, яростно дыша. Лютня зависла над склоненной головой мужчины.
– Эллен… дорогая… – он подождал миг-другой, чтобы остаться уверенным, что инструмент не падет на его череп, который трещал после вчерашней пьянки. – Эллен, златоустая моя! Я тоже рад тебя видеть! – добавил несколько уверенней и дружеским жестом раскрыл объятия.
– Ты следил за мной?
– Что?
– Лютик, проклятие, ты что, следил за мной?
Мужчина отступил на шаг, отойдя за границу досягаемости повисшего в воздухе инструмента, и поправил шапочку.
– Да ни за что на свете, Элли. Я бы никогда такого не сделал. Посмотри на меня, ну, посмотри. Разве не стоит перед тобой оксенфуртский творец, друг, бедный, но с доброй душой? С манерами… Ну, такой вот.
Девушка хмыкнула и опустила лютню. Стоящий за ней конь заржал и склонился, чтобы схватить кустик мокрой травы.
– Где твой конь?
– Кстати, это длинная ис…
– Дай мне минутку. Последним на тракте был… «Черный Волчина»? Или «Темный Пташина»? – Эллен почесала подбородок. – Ну, неважно. Ты пошел туда, как последний босяк, без гроша за душой, напился и схватил дочку корчмаря за жопку, решительно отказавшись от возможной женитьбы, а потом лег у выхода, воняя и отгоняя других путников уже одним запахом. Разве было не так?
Лютик замер и молчал минутку. Потом оскалился.
– Сучья лапа, Эллен, как я тосковал о тебе, чтоб меня бог вздернул!
Девушку не интересовало, какого именно бога имел в виду Лютик. Лишь покачала головой и снова перебросила лютню через плечо.
– Без взаимности, Лютик. Без взаимности.
Развернулась на пятке и влезла на коня.
– Ты же меня не оставишь? Эллен? Эллен!.. – отчаянные крики Лютика звучали, пока один из его замшевых сапожков не ступил в грязь. – Сучья лапа, мать его! – поэт выругался и склонился над грязной лужей. Когда поднял взгляд, Эллен и ее белый конек уже исчезли за ветвями деревьев.
Город вонял рыбой. Над террасами развешены были атласные балдахины, а проходы украшали умело поставленные навесы, но все эти ухищрения не могли отвлечь внимания от всепроникающего смрада.
Эллен прикрыла нос краем рукава и поторопила коня, который остановился было, когда лесная тропа перешла в мощеную дорогу, ведущую к воротам.
– Кто идет?
Девушка поняла, что должна отвести от лица рубаху, и почувствовала, как подкатывает тошнота.
– Эллен Давен, поэтесса и трубадур… – вынула из сакв пожелтевшее письмо. – Ко двору меня вызвал король Матен. – Откашлялась и, едва только стражник принял свиток, склонила голову, пряча нос в ткани. Мужчина небрежно взглянул на печать и отдал бумаги владелице, дав разрешающий знак. Решетка с громким стуком поднялась.
– Дворец у самого Морского базара, – сказал стражник.
Эллен кивнула, довольная, что ей нет уже нужды разговаривать, когда стражник вдруг остановил ее жестом ладони.
– Мамзель Давен… – он облизнул губы. – Прошу отправляться прямо во дворец и не глядеть по сторонам. Тут немало всякого случается в последнее время. Странных вещей, если понимаете, о чем я.
Эллен не понимала, однако прежде, чем она успела спросить объяснения, мужчина хлопнул ее коня по заду, и животинка прошла под решеткой.
Шум города ударил ее, словно обух. К неприятным запахам добавились настолько же ужасные звуки: рыбьих тушек, бьющихся друг о друга, когда их пересыпали из корзины в корзину. Улицы наполнила толпа людей из разных уголков континента, а ее коня обступили оборванные детишки.
– Кусается? – спросил мальчишка без передних зубов.
– Дурачок? Погладь!
– Сам погладь!
– Тихо! – рявкнула Эллен, дергая повод, а детишки отскочили. Когда она проехала чуть дальше, услышала позади смешки и шуточки ребятни.
Она повернула и отыскала взглядом конюшню.
– Спокойно, Агат. Я тебя здесь не оставлю, вернемся вместе, верно? – прошептала коню, едва только конюх принял у нее поводья.
Некоторое время тоскливо глядела на животное, на последнее звено, соединяющее ее и знакомый ей мир. Потом вздохнула и двинулась вниз по шумной улице, прикрывая нос тыльной стороной ладони.