Когти и клыки. Сказания из мира ведьмака — страница 4 из 57

Будь у Геральта рефлексы человеческие, удар ножом его бы достал. А так-то, естественно, – не достал. После тычка фехтмейстер споткнулся о хромца, комично замахал руками и тяжело плюхнулся на задницу.

У карманника оказалось больше инстинкта самосохранения, но не меньше жажды крови. И все же он не рисковал: обошел Геральта и бросился на него сзади. Даже нечеловеческая ловкость ведьмака, даже полный контроль его сознания над полем боя не позволили бы ему уклониться.

Но уклонение не понадобилось. Карманник встретился – с размаху – с ведром, наполненным соскобленными птичьими отходами. Ведро от удара раскололось и окатило неудачливого убийцу с ног до головы, после чего тот со стоном свалился на землю.

Геральт отступил от этого достойного жалости зрелища.

– Спасибо, Лютик. Самое время.

Бард, который куда-то делся во время мордобоя, теперь сиял гордостью, распрямляя плечи, и вот-вот готов был начать раскланиваться перед зрителями. Удержал его клич побелевшего от злости жреца.

– Люди! – завывал боголюбивый муж. – Нешта дозволите случиться триумфу паршивцев в благословенном сем местечке?..

Геральт шагнул к нему – раз и другой. Лицо жреца сделалось салатного оттенка. Попытался он отступить, но неудачно: толпа блокировала дорогу к бегству.

– Еще одно слово, – предупредил ведьмак. – Один только еще «мерзавец» или «паршивец», и сделается здесь воистину мерзко и паршиво. Куда скверней, чем теперь.

– Мерзавец! Паршивец! Не станешь мне тут…

– Видишь, что я ношу за спиной? Видишь. А видишь, что за спиной у тебя самого?

Жрец непроизвольно оглянулся за спину.

Геральту не пришлось даже подходить, чтобы нанести удар, – он получил возможность пинка под зад. Влупленный с большим умением жрец полетел щучкой в расступившуюся толпу и нырнул прямо в величественную лужу навоза.

– Спасибочки вам, господин, – отозвалась опекунка лавки. – Спасибочки, но теперь стоит вам…

И тогда в игру вступила сила закона.

– Тихо! Отступить всем! Назад! – рычал стражник, ранее оттертый на край толпы. Крики тут бы не подействовали, когда бы не авторитет, поддержанный внезапно появившимися тремя его товарищами. – Где зачинщики? А подать их сюда!

– Сваливай, Лютик, – пробормотал Геральт краем рта. – Я как-нибудь выкручусь.

– Прости, но именно я тут эксперт по выкручиванию.

– Да иди ты, зараза тебя забори!

Лютик уже собирался сбежать от вмешательства стражи, когда, к несчастью, на краю толпы материализовались трое братьев.

– Вона он! Хватай его, срамотника! Теперича не сбежишь, мы тя на месте охолостим…

– Я остаюсь, – сказал побледневший Лютик. – Эй! Господа стражники! Арестуйте нас! Мы признаемся! Во всем! Добровольно пойдем! Забирайте нас!

Стражники поступили по его желанию.

III

Их закрыли – этого-то приятели как раз ожидали. Только не думали, что местом заключения окажется комнатка в задней части корчмы, той самой, на крыльце которой они попивали пиво перед началом скандала.

Стражники вели себя предусмотрительно. Отобрали у Геральта оружие, отвечали уклончиво, велели ждать. Кого, чего – не пояснили. Лютик отпустил поводья своего богатого воображения и принялся развертывать перед приятелем видение справедливости, отмеряемой стражами порядка с окраин цивилизации. У поэта не отобрали лютню, и он уже принялся подбирать веселые ноты к сладкому потоку краснобайства.

Снаружи истекало зноем разогретое летним солнцем небо. Стражник по имени Казмер, тот самый, который заведовал их арестом, пришел незадолго до заката.

Лютик атаковал его с порога в истинно графской манере:

– Воистину, царит здесь моральный упадок и падение нравов! Что, неужто годится гостей вашей Чудовенки обрекать на пленение – вот так, без слова объяснения, с неуверенностью в головах и, что важнее, с пустым брюхом?

Казмер махнул кому-то ладонью. Внесли вполне недурной ужин. Лютик же надулся сильнее даже графского уровня.

– Что, вашсветлость? – спросил обеспокоенно стражник. – Забрать? Не станет вашсветлость кушать?

Из груди Лютика вышел весь воздух.

– Отчего же, съем.

Сам Геральт не сразу воспользовался угощением. Его радовало, что наворачивание ложкой отобрало у поэта возможность губительного красноречия.

– Выкарабкаются, – заявил стражник, предчувствуя вопрос. – Хвала богам, ни с кем большой беды не случилось. Что? Что вы так кривитесь?

– Это от упоминания богов, – пояснил Геральт.

– Ха, мог бы я и догадаться! Но, знаете, богобоязненному Карасю так просто с рук его подзуживания не сойдут. Здесь земля нейтральная и эта… ну… швецкая. А он нам уже чуть раньше за шкуру-то залил…

– Рад слышать.

– И все же должный я сказать, что вы чутку перебрали.

– Перебрал, – согласился Геральт. – Все мы перебрали. Моя вина, господин стражник. У меня чувствительность.

– И на что же?

– На тупость.

– Понимаю, понимаю, прекрасно понимаю, – стражник ухмыльнулся шельмовски. – И вижу, что понравитесь вы ей.

– Понравимся – кому?

– Вы же ведьмак, верно говорю?

– Верно. Выдал меня меч, медальон или паршивость?

– Да ладно вам, господин ведьмак, не берите слова богобоязненного Карася близко к сердцу. Не далее как вчера паршивостью он назвал комнату кривых зеркал, поскольку, дескать, искривляют и уродуют богами созданный образ человека. А сказать по чести, так приговор этот он огласил, аккурат в то зеркало насмотревшись, которое ничего не искривляло…

– Довольно о жреце, если позволите. Кому мы должны понравиться?

– Великой Ловчей. Скоро вернется и явно захочет с вами поговорить, господин ведьмак.

– Это о чем же? Об инциденте на ярмарке?

– Да где там. Хотя… Хотя, может, и так. Поскольку речь там о птицах. Как поедите, милости просим наружу, да прошу прилично себя вести. Есть кое-что, что стоит вам увидеть.

* * *

– Великая Ловчая… – бормотал поэт, когда стражник с несколькими товарищами вел их в направлении озера. – Великая Ловчая. Слыхивал я что-то о ней, вот только не помню… сплетню, балладу или истинную правду.

Чудовенка успокаивалась – по крайней мере с виду. Сумерки клали предел торгам, зато отворяли поле для разнообразнейших разговоров да веселья. На малый их кортеж внимания никто не обращал; подпитие, будто заразное поветрие, быстро подчиняло себе село и окрестные стоянки.

– Великая Ловчая, – повторил Лютик. – Может, чародейка какая? Вот бы тогда нам свезло!

– Не вижу в том никакого везения.

– Как это? Я же известный крушитель сердец, ты – известный крушитель льда, умеешь добраться даже до холодного как сто дьяволов сердца чародейки…

– Лютик. Заткнись, будь добр.

– Это туточки, – откликнулся стражник.

Стояли они над колышущимся лесом камыша.

– Чего ждем?

– Увидите. Вот-вот.

– Вижу озеро, – заявил Лютик, как миновало четверть часа ожидания. – И камыш. И обрыв. Я, конечно, поэт, да не какой-нибудь там виршеплет, но в этом романтическом пейзаже я нисколько не могу заметить ничего необычайного…

– О! Вот оно!

– Что? Где?

– Огонь! Гляньте, господа. Вон тама, на вершине.

– Милостью богов и завистью дьявола клянусь, ты для того нас сюда тянул, человече, чтобы показывать огни? Геральт! Поддержи меня! Не дадим себя не уважать!

– А что там? – спросил спокойно Геральт. – Не эта ваша крепость?

– Ага, – проворчал стражник, не обращая особого внимания на вспышку Лютика. – Теперича гляньте-ка, что там третью ночку уже вытворяется.

– Я, – бард выпятил грудь, – возьмусь решить вашсветлости проблему. Этот вот ведьмак подтвердит, что трудно найти голос разума лучше, чем я. Значится, наверняка кто-то пошел в руины оной крепости. С хворостом. С огнивом и трутом. И разжег там костер. Тут и песенке конец.

– О, нет! – стражник не дал поэту перейти в наступление. – Не конец, а токмо начало. Зарница, так вот скажу.

И тогда они поняли, что Казмер не треплет языком зря.

Одинокое пламя, махонькая искорка, трепещущая на границе темной земли и освещенного месяцем неба, вдруг выстрелила гейзером в небесную высь, превратилась в столб огня, меняющий форму, пульсирующий и поджигающий собой небосклон. Зарево встало на весь горизонт, а в Чудовенке на миг сделалось светло, как в полдень. Раздались крики, скорее веселые – кто-то радовался, словно от магических фейерверков.

– Да чтоб мне язык вырвали и пальцы отрезали! – просопел Лютик, замерши с рукой на шляпе. – Что это было?!

– Это-то, – ответил стражник, – и хотела узнать Великая Ловчая. Пошла туда вчера, да без толку. Пошла и сегодня. Скоро возвернуться должна. И наверняка пожелает совета ведьмака.

Геральт молчал, всматриваясь, не щуря глаза, на инфернальный спектакль.

* * *

– Да-а-а… – Великая Ловчая наклонилась к ведьмаку, улыбнулась понимающе. – Именно так-то я себе и представляла прославленного Белого Волка.

«Без взаимности», – подумал Геральт.

Мерринда Хеврот, почетный член Лиги Охотников, укротительница гоблинов в горах Пустельги и добытчица Семи Трофеев, известная также как Великая Ловчая Севера, имела множество титулов. И все же широкая публика ее не знала, да и сама она не гналась за славой. Геральт не знал, чего ему ожидать.

Он сомневался, чтобы Ловчая была чародейкой, и оказался прав. Потому что Мерринда Хеврот, кажется, отличалась от чародеек всеми своими чертами – по крайней мере внешними. Была это бой-баба, широкая в плечах, упакованная в кожаный панцирь, коротко остриженная, загорелая и вся в шрамах. Глаза ее, мало того что небольшие, так еще и постоянно прищуренные, на простецкой физиономии были почти не видны. Но именно эти глаза – единственное во всей Ловчей – напоминали Геральту чародеек. Глаза скрутатора[5], бездушные и злобные. Злые. И очень умные.

Несмотря на отсутствие правовых оснований, Великая Ловчая обеспечивала в Чудовенке мир. Послушание обеспечивали ее подчиненные, уже издалека кажущиеся сборищем разбойников. Как пояснил Казмер, они прекрасно умели договариваться со стражей Чудовенки – поскольку Ловчая не раз и не два противостояла угрожавшим селу чудищам. Однако ведьмаком она не была. Охота была ее страстью, а не