Торувьель уселась на землю, хватаясь за больную руку, которую она задела во время схватки. Не отводила взгляда от уходящего чудища, что, продолжая гореть, величественно шагало вдаль, пока не исчезло за деревьями. Что это вообще было? Нападение нескольких леших сразу? Но ведь эти твари стаями не охотятся!
Пчелка помогла ей встать и провела к одному из костров, между жмущимися друг к другу женщинами. Эльфка уселась с ними, а потом приняла из рук одной из женщин кружку молока. Вокруг слышался треск и взрыкивания. Отпугнутые огнем, твари удалялись в темноту.
Люди сидели у костров до самого утра, войт и дед Джвигор ходили меж ними, пытаясь посчитать потери. У обеих жриц был полон рот забот, они сбивались с ног, пытаясь помочь всем раненым. Торувьель сидела с женщинами, которые, как ни странно, в обществе эльфки чувствовали себя спокойно. Маленькая девочка даже попыталась к ней прижаться и спросила, не добрый ли она лесной дух, охраняющий их от чудовищ. Воительница принялась делать девочке прическу по эльфской моде, работая при этом одной рукой. С удивлением поняла, что это ее успокаивает и даже доставляет удовольствие. Начала напевать песенку, которую много лет назад пела ее нянька.
Прервал ее толчок в спину. Дед Джвигор тыкал в нее кончиком палки, которой он обычно подпирался. Смотрел на нее исподлобья, подозрительно, и что-то шамкал беззубым ртом. Потом потребовал, чтобы она отправилась с ним, поскольку войт хочет с ней поговорить. Она встала и отправилась за стариком, поглядывая по сторонам. Видела юношей, что шли по обеим сторонам – вооруженных вилами и торчком насаженными косами.
Собрание происходило у одного из фургонов, и в нем не принимали участие жрицы – были тут исключительно мужчины. На Торувьель поглядывали мрачные селяне, держащие в сильных руках скверно выглядящее импровизированное оружие. Были среди них и охотники во главе с Глазком, который отвечал за безопасность каравана. Этот смотрел на эльфку с враждебностью, даже не кивнул, чтобы поблагодарить за помощь.
Войт глядел на восходящее солнце, омывшее долину розовым сиянием. Потом, закручивая усища, поглядел внимательно на раненую девушку и указал ей на скамеечку у одного из костров.
– Восемь серьезно раненных, в том числе две женщины и ребенок, – сказал. – Двое – без сознания, почти без шансов выжить. Тварей насчитали шесть штук, хотя мама и говорит, что они умеют менять облик и на самом деле их может оказаться куда меньше – сложно сказать. Все говорит о том, что отступили в лес, но продолжают за нами следить. Постоянно слышны их рычание и треск. Я не решусь направить караван в чащобу, пока они там. Потому, кажется, нас поймали на этой поляне в ловушку. Есть ли у кого какие подозрения насчет того, что тут происходит?
– Наверняка случилась конъюнкция и сопряжение сфер, – авторитетно заявил дед Джвигор. – Так один мой знакомец-астролог говорил. Всегда, когда звезды встают в небе, срамные надписи да вульгарные формы образуя, случается массовое появление мерзости, возникает аберрация в континууме, протеки черной магии, генерация локальных искажений действительности, аномалии да мутации. Это извечное явление, хорошо известное людям науки. Нам просто не повезло, что оказались мы здесь в это время. Кометы на небе, войны да погибель. Все совпадает, нечего тут думать: конец близок.
Установилась тишина, прерываемая лишь шумом ветра и зловещими потрескиваниями, доносящимися из леса. Войт кашлянул.
– Есть еще у кого теории?
– Это из-за нее, я уверен, – сказал Глазок, тыча пальцем в эльфку. – Вы ей в глаза-то гляньте: чужие они и злые, как колодец в саму бездну выглядят. Как вы вообще можете думать, что демоница эта к нам какую-то благодарность испытывает? Она ж от ненависти аж горит, она ж ею переполнена. Привлекла нам на погибель лесных духов, чтоб те нас на части разорвали. Может, она и в бреду действовала, а может, и нет, может, делает это совершенно осознанно. Хуже всего, что теперь-то мы ее и выгнать не можем, потому как она тогда к чудищам присоединится. Мы ее уничтожить должны, сжечь!
Селяне заволновались, словно лес под ураганом. Заворчали басово, обмениваясь взглядами. Ни один не решился взглянуть эльфке в глаза.
– Вы себе это из голов повыбейте. Никакого такого сжигания колдуний, по крайней мере пока я тут главный… – начал войт.
– А уж это-то скоро может и закончиться, – проворчал вполголоса Глазок, но так, чтобы услышали все.
– Мы не можем действовать необдуманно, как банда простачков, охваченная фанатизмом и поддающаяся первым попавшимся предрассудкам и суевериям. Мы – из Подъямников, честные и богобоязненные селяне, а не куча суеверных дикарей, – напомнил им войт. Медленно приблизился к молодому охотнику и неожиданно ухватил его за ухо. – И того уж достаточно, что из-за таких вот дурней и идиотов до войны дошло, из-за которой мы свои дома должны бросить. Из-за таких, что на любую инаковость отзывались агрессией и ненавистью, потеряли мы слишком многое. И я не намерен допустить, чтобы сделались мы такими же, как те босяки, что пустили мир по ветру. А потому перестань нападать на больную девушку только потому, что у нее слишком черные глаза и остроконечные уши. Ясно?
– А еще потому, что в венах ее течет кровь эльфов, из-за которой эта мамзелька никогда не постареет, – добавил дед. – И потому, что была она Белкой, убийцей, что всякого человека, что вставал у нее на дороге, убивала.
– Это правда, – призналась Торувьель. – Я не богобоязненная мама Таммира, я была партизанкой, что сражается за выживание своей расы. Но теперь я – тут, с вами, и клянусь, что не имею ничего общего с нападением леших.
Селяне снова зашумели, не зная, как должны теперь реагировать.
– Но кое-что я все же подозреваю, – проворчала эльфка. – Мы тут встали неподалеку от реликта, в котором спит древнее существо. Спящий бог, наверняка старший, чем все человечество. Он почувствовал кровь и жаждет ее, чтобы проснуться, вернуть силы. Это он вызвал лесных тварей. Пользуется ими, поскольку это магические существа, которыми можно легко управлять, особенно если ты предвечный, бессмертный мерзавец.
– Откуда ты об этом знаешь? – спросил кто-то из толпы.
– Он призвал меня во сне, – ответила Торувьель. – Говорил со мной. На самом деле ему нужна не ваша кровь, а лишь Аэн Сидхе, кровь эльфов. Моя кровь.
– Это самое сильное, что у тебя есть? – спросила Торувьель, морща нос над кубком, поданным мамой Таммирой.
– Я досыпала немного порошка из растертых семян белладонны и сушеных грибков, в которых немало составляющих, что влияют на сознание, – ответила жрица. – На этот раз ты заснешь по-настоящему глубоко. Может, хотя бы во сне поймешь, что ты должна себя простить? Это единственная дорога к исцелению, согласие с самой собой. Иначе мои лекарства не помогут. По крайней мере я воспользуюсь твоим глубоким сном и сменю при оказии повязку.
– Рану нельзя очистить и сшить? Эти личинки, которые меня жрут, вызывают жуткий зуд, – вздохнула эльфка.
Таммира обещала, что сделает, что возможно, а пока что приказала Торувьель выпить микстуру. Пчелка пришла с миской горячей воды и свежими повязками. Где-то снаружи, за крепостной стеной из повозок, раздался вой волка. В караване уже несколько часов стояла атмосфера осажденной крепости, а теперь все еще и ухудшилось. Кто когда-то слышал, чтобы волки выли в полдень? Могло это означать, что кольцо чудищ, осаждающих поляну, постепенно сужается.
– Ты полагаешь, что это не просто иллюзия? Знаешь ведь, что составные части моих лечебных наливок – психоактивны и могут…
– Это истинные видения, – оборвала ее эльфка, ложась в повозку. – Где-то недалеко, в руинах, сидит древний сукин сын, который не собирается отпускать вас живыми, пока не получит то, что пожелает. Я попытаюсь с ним поговорить.
– И что дальше? Полагаешь, ты что-то сумеешь выторговать? Мы отдадим ему курей и пару коров вместо тебя? – фыркнула Пчелка. – Не лучше ли было бы просто сбежать отсюда?
– Попытаюсь склонить его, чтобы он хотя бы что-то о себе раскрыл. Что он, собственно, такое? Может это просто проклятущий старый вампир, а не какой-то там древний бог? – ответила эльфка. – Я постараюсь потянуть его за язык. Но если он окажется слишком силен и его не удастся обдурить, что ж… Встану и пойду к нему.
– Пожертвуешь собой ради нас? – удивилась Пчелка.
– Почему бы и нет? Не смотри так. Я вовсе не воспылала внезапной любовью к людям и не пытаюсь что-то там искупить, – ответила Торувьель, прикрывая глаза. – Я просто чувствую, что мое время и так заканчивается. Моя рука… она гниет. Я чувствую порчу, что разливается по венам, я воняю гноем и разложением.
Я, собственно, уже труп. Но пусть моя смерть не будет бессмысленной, пусть от нее будет хоть какая-то польза.
– Пожертвуешь собой, чтобы нас спасти? – повторила Пчелка.
Торувьель не ответила. Уснула.
Не позволили ей уйти одной. Войт осторожно заявил, что не до конца ей доверяет, и что на всякий случай пойдет она в компании, которую может воспринимать и как личную гвардию. Честь быть ее личным охранником получил вооруженный до зубов Глазок. Торувьель согласилась без споров: на месте людей она бы и сама себе не доверяла, а потому условия войта ее не удивили. Зато – удивило ее пожелание мамы Таммиры, которая заявила, что сопровождать ее будет еще и Пчелка. Эльфка в тяжелом состоянии и требует медицинской опеки, которую ей может обеспечить только молодая адептка.
– Я позволил жрицам лечить тебя, поскольку рассчитывал, что в случае встречи с какой-нибудь эльфской бандой ты окажешься хорошей картой для торгов, – сказал войт. – Ты должна была нас охранять, быть дополнительной страховкой в этих пустынях. Но, кажется, Глазок был отчасти прав – ты лишь навлекла на нас проблемы. И все же я о принятом решении не жалею: мы никого не оставляем в беде, и если бы я встретил тебя снова, то сделал бы то же самое. Я рад, что ты нынче решила помочь нам в проблемах. Прощай, Торувьель из Долины Цветов.