Провод включили в розетку (на экранах разом вырубились румяные дети на зелёных лужайках), стали готовить предметы, похожие на утюги.
Кока, оставаясь на балконе и продолжая остервенело чесаться, видел, как этими утюгами начали тыкать и бить Лясика в грудь, сопровождая удары отрывистыми приказами и восклицаниями. Санитар щипцами держал язык. Медсестра регулировала что-то на аппарате, а врач утюжил Лясикину грудную клетку. Но никакой реакции.
Хмурые полицейские заняли позиции у дверей. Не отрываясь, наблюдали за врачами и готовились, очевидно, арестовать Коку и Барана, если усилия лекарей окажутся тщетными.
Кока пытался смотреть на Лясика, но голова опускалась, ноги подкашивались. Сесть на пол не решался – стрёмно. Не хватает ещё в полицию загреметь!.. Да вот же она, полиция!.. Надо было уйти!.. Интерпол!..
“Да какой Интерпол, полиция! Лясик умер, ты не понимаешь?” – закричал вдруг голос, от которого Кока затряс головой и зачесался сильнее. А вместе с чесоткой приходили другие гниловатые мысли: да, умер, но он, Кока, при чём?.. Разве он заставлял Лясика нюхать и пить?.. Нет, это Лясик его пригласил и заставлял!.. А теперь что?.. И наваливалось отупелое безразличие: “Лясик умер. Я умру. Все умрём – ну и что?” – перебиваемое надеждой, что, может, Лясик не умер, а в глубочайшем кайфе?.. И придёт в себя?.. И копы никого не арестуют?..
И опять он вытягивал шею и рассматривал в просветы между людьми Лясикино распростёртое тело в трусах.
В довершение суматохи появился субъект, у которого вместо левой руки из-под рукава домашней майки торчала аккуратная культя. А, сосед Билли, любитель зверей! Увидел открытую дверь, суету, решил помочь.
Врач, безнадёжно опустив руки, спросил у него:
– Вы родственник? Сосед? – и велел срочно звонить жене пациента, пусть побыстрее явится сюда, на что Билли ответил, что она работает недалеко, скоро будет, и побежал исполнять, а врач продолжил прикладывать утюги к груди Лясика, хотя остальные стояли молча, бессильно опустив руки. Копы у дверей перекидывались тихими словами. Светлый, вынув блокнот, что-то вписывал в него.
Баран боком протиснулся на балкон, закурил.
– Сучья морда безрук! Стуканул дохтуру, что Лясик шировой. А, без разница! Капец, ничего не можут, шлюсс[35]… Такой канючий канитель… – Баран побагровел, глаза налились кровью.
“И я наверняка не лучше выгляжу”, – подумал Кока, а вслух без особых надежд пробормотал:
– Вытащат! И не таких возвращали с того света!
И опять мысли раздваивались: одни текли в сторону Лясика, и Кока смахивал слёзы, другие трусливо удалялись в область страха: “Нет, надо было с фактами уйти – и всё! Чем я тут могу помочь? Что могли – сделали, ничего не помогло. Разве я виноват, что он освинячился?.. Неприятности могут быть большие!.. Лишние люди – лишние объяснения…”
И в этот миг от людей вокруг Лясика изошёл общий всплеск радостных звуков. А Лясик, хрипло захлебнувшись воздухом, стал дробно дышать и был тут же поднят и посажен на диван!
Он непонимающе водил глазами. Трогал волосы. Рассматривал грудь со следами утюгов. Что-то спросил по-голландски. Ему никто не ответил, зато последовал взрыв хохота. Атмосфера на глазах разряжалась. Все вдруг стали разом говорить, поздравлять друг друга, смеяться, шутить.
Полицейские, нахлобучивая фуражки и явно собираясь уходить, спросили что-то напоследок у Лясика. Тот с натугой ответил несколько фраз, что вызвало новый прилив хохота.
– Was hat er gesagt?[36] – решился по-немецки спросить Кока у светлого копа, чтобы показать, что он ничего не боится и стоит тут на равных.
– Er hat gesagt, dass er mit Heroin Selbstmord machen wollte[37], – весело отозвался коп, добавив: интересно, сколько раз в день он так кончает с собой?
И полиция, с шутками и прибаутками, исчезла – без всяких арестов, допросов, вопросов, обысков, не заглянув в документы, не проверив вены и карманы и передоверив всё медикам: главное, что наркоман жив, а дальнейшее – не забота органов. “Видать, это у них тут обычная вещь – передоз…” – с облегчением думал Кока, осторожно приближаясь к Лясику.
Тот сидел на диване, уставившись в пол, закрывая временами глаза и всхрапывая, – тогда медсестра трясла его, не давая уйти туда, откуда его только что насильно воротили. А врач сделал Лясику укол в плечо.
– Вот и укололись! А ты говорил – шприцов нету! Герыч будет – а шприцы найдутся! Не так ли гласит народная мудрость? – с кривой ухмылкой шутил Лясик всё ещё синими губами.
Кока в порыве радости хотел обнять его, но медсестра не пустила:
– Баста! – и начала обсуждать что-то с санитаром, гремевшим носилками.
Но Лясик не желал никуда ехать и даже попросил закурить. Врач, покрутив пальцем в перчатке у седого виска, строго сказал что-то в том роде, что Лясик был в состоянии клинической смерти и его надо срочно везти в больницу на обследование.
– Это вы их вызвали, чтоб меня пытать? – недовольно спросил Лясик, трогая на груди следы от утюгов.
– Ляс, ты в своём уме? – удивился Кока. – Ты умер! Мы не ментов, мы скорую вызвали, а менты раньше врачей приехали… А ты… А ты где был?.. Там?.. – по-детски вырвалось у него.
– Да, там был! И видел трёх презренных ненасытных свиней, жрущих всякую паскудную падаль… – Лясик начал оглядываться. – Сколько времени я был вырублен?
Кока указал ему на стенные часы:
– Семь уже… Кстати, тебе курьер сказал в это время явиться куда-то…
– Вот и явился не запылился! – нервно стащив со стола пачку Marlboro, попытался закурить Лясик, но медсестра отняла сигареты.
Санитар подтащил носилки. Начали напяливать на Лясика халат. Воротившийся сосед Билли, в ажиотаже не зная, чем помочь, тоже стал одной рукой способствовать одеванию, хотя только мешал своей суетливостью, но никто деликатно его не останавливал – наоборот, “спасибо, вы очень помогли”, – и он продолжал активно орудовать целой рукой, казавшейся вследствие своей одиночности непомерно длинной и слишком ухватистой.
Тут в квартире возникла жена Лясика, Лита, баба-бита. Встревоженно осмотревшись, она кинулась к дивану:
– В чём дело? Что с ним? Что вы с ним сделали?
– Ничего, всё в порядке. Сердце прихватило, перестраховка… – начал было Кока, но Лита, поняв, в чём дело, набросилась с кулаками на Лясика. Её оттащили. Тогда она переключилась на Барана и Коку:
– Фашисты! Садисты! Мерзавцы! Сволочи! Вы его угробили! Ему ничего нельзя – у него больное сердце!
– Лита! Хватит! Они при чём? Я пирожками отравился! Давление, рвота, обморок… – стал защищать их Лясик, но жена не унималась и начала пихать Барана зонтом, спрашивая у врача, что́ с Лясиком и куда его везут.
Делать нечего, Лясик жив, надо уходить подобру-поздорову – разъярённая баба-бита пострашнее полицейских.
Стали помогать Лясику встать. Краем глаза Кока заметил, как Баран в суматохе незаметным движением смахнул со стола в карман Лясикины часы. На Кокин вопросительный взгляд буркнул:
– Чтобы не стерялись, – но часы отдал Лите, которая теперь о чём-то препиралась с врачом.
Начали помогать спускаться Лясику, не пожелавшему, чтобы его несли на носилках, что было очень кстати для санитара: в узких проёмах лестниц негде развернуться.
Лясик обнял Коку и Барана за шеи и, пока они втроём с трудом шаркали по ступеням, он то вздрёмывал на ходу, то вскидывал голову, бормоча что-то невразумительное:
– Курьер из Петербурга… Баба в валенках… Кока, хочешь коку?.. А кока хочет Коку?.. Сучьи морды, дождётесь у меня… Как бы не так!.. Хороших людей люблю, а плохих – обожаю… Скрестим ужа и ежа… Бубонный ОМОН… Томное мохито… Шутки пьяного Мишутки… Такое мурыжево… В пещеристах телах живут белочки и ласки, а в губчатых – еноты и кроты… Не будем печаловаться… Опять прыг-скок из героя – в изгои…
Рот у него высох, он едва мог дышать, и попросил воды – “снять отличный сушняк”, тут же полученную от медсестры – та вместе с одноруким соседом Билли, который в меру своих возможностей поддерживал Лясика, тащила пациента вниз.
– Чего он мелет?.. – тихо заметил Баран, которого Лясик ласково шлёпал по затылку и хвалил: “Этот верный, преданный, самый человечный черепок”. – В натуре, того, шизанулся!
Похоже. Час на том свете никому даром не даётся. Пройдёт, наверно. Притом разговоры Лясика всегда такие тягучие, плющеобразные, с заусенцами и прорехами. Мелет что попало, как обычно.
Сзади, с грохотом и проклятиями захлопнув дверь, застучала каблуками Лита, собравшая на скорую руку вещи для больницы. Она крыла последними словами Коку, Барана и всех подонков, что истязают её бедного мужа и делают её детей медленно, но верно безотцовщиной.
– Ну Литуся, ну хватит, – взмолился Лясик, когда его выводили из подъезда. – Пирожками объелся… Бывает… Последняя свежесть… Собачатина третьего сорта рубится вместе с будкой… Ты же знаешь, всё, теперь полная завязка!.. Гелиогабал сказал – Гелиогабал сделал!..
– Да, как же, завязка! На неделю! А потом – опять двадцать пять! Я попрошу врача, чтобы направил тебя на лечение!
– А тут елчение по согласия – не хо́чу и не буду! – вдруг ни к селу ни к городу задиристо вступил Баран, но на него шикнули, и он умолк.
Лясика уложили на носилки, впихнули в машину. С первого этажа глазели рахитичные албанские дети, со второго – пялилась пара по-сапожному чёрных негров. Выше кривлялись в окне цыганята. Лита, чертыхаясь и матерясь по-русски и по-голландски, полезла в кузов за носилками.
Кока с Бараном поглядели вслед огонькам, послушали сирену.
Баран вспомнил о героине:
– Где отрава? Давай!
– Отрава? Я же её под фикусом зарыл, забыл?
– А на хер херачего?.. Ктой тебя смонал?..
– А если бы?..
Баран с хрустом потёр череп:
– Ничо, потом возьмём… Дома есть маненько… Если чё – звони, заходь, – и, оторвав полоску картона от сигаретной пачки, накорябал свой телефон.