сандал, пхали, салаты. Зимой, на Новый год, – обязательно всё с орехами, мегрельская курочка или индейка для сациви, оливье, холодец, копчёная ветчина, козинаки. И жаренный в пекарне на углу Лермонтова и Джапаридзе молочный поросёнок: его, сырого, надо отнести в жаркую пекарню, отдать вместе с червонцем мускулистым пекарям в белых халатах, сказать время, к какому поросёнок должен быть пожарен в огромной хлебной печи, а потом забрать его, шипящего, вкусно пахнущего, и нести прямо на стол, с пылу с жару…
С вином проблем нет: рядом с домом – винный подвал, там терпко и кисло пахнет вином и чачей, и обязательно с утра до вечера сидят на табуретах в прохладе овеянные винными парами два-три печальных человека (на бочонке – огурцы, помидоры, хлеб, сыр, зелень) и вместе с хозяином пьют разливное вино. И добрый виночерпий берёт не глядя твои деньги, высасывает шлангом из бочки вино и с туалетным звуком напускает его в баллон.
А вот походы за лимонадом и боржомом в гастроном на Давиташвили были сопряжены с опасностью – там стояла биржа курдов, и никогда неизвестно, что взбредёт им в голову! Не дай бог курда обидеть – тут же явится вся родня, человек пятьдесят, поэтому с ними никто не хочет связываться…
Посмеялись – нам бы те заботы! Расписной спросил:
– А сейчас как? После развала Союза? Тоже по пятьсот человек столы?
– Сейчас война, людям не до этого, – уклонился от деталей Кока.
– Что за война? – не знал Беспал.
Расписной тоже не уверен:
– Слышал, с абхазцами. Чего им надо? Кто они вообще, откуда взялись?
Делая себе бутерброд с колбасой, Кока объяснил:
– Отделиться хотят абхазы. Они – племя абазгов, всю дорогу в составе Грузии были, а теперь взбрыкнули. Если вовремя не одумаются, их будущее плачевно. Первым исчезнет их язык – его сожрёт русский язык, как это произошло на побережье, в Сочи, Адлере и всюду, где захвачено Россией… Чтоб у абхазов не получилось, как в анекдоте: всю жизнь овца боялась волков, а зарезал её пастух…
Расписной пьяно кивнул:
– Ясно. Понятно. Второе Приднестровье заделают.
Беспал поддакнул:
– Я раз в воронке с одним из Тирасполя трясся, так он говорит, там – труба, и мусора всю власть имеют!
Расписной усмехнулся:
– А знаете, откуда они свою кликуху – мусора – получили? Не потому, что они в мусоре, как псы, роются. При царе их гнездо прозывалось Московский уголовный сыск, отсюда – МУСор.
Открыли ещё бутылку. Налили по четверть кружки, не забыли и крытника – накапали ему водки в крышку-поилку, кинули туда крошки хлеба, и тараканище не спеша принялся за пьяную тюрю, поводя усами от удовольствия.
Расписной вдруг вспомнил:
– Давай за родителей, за твою маманю! Женщина с понятиями! И следаку стольник дала, и тебе деньги на купюры поделила, и маляву не забыла! Я сирота!
– Я тоже! – вякнул Беспал и принялся прилаживать кусок колбасы к “коню”. – Кенту топливо подгоню!
Расписной отговаривал его:
– Что, война? Блокада? Никто с голодухи не помирает! Кто будет эту колбасу хавать, когда она на “дороге” все грязные стены оботрёт? – Но упорный Беспал, кое-как обернув колбасу в обрывок целлофана и привязав нить к прутьям, выкинул “коня” за решётку.
– Вот настырный! – вздохнул Расписной. – Всё по-своему делает!
– А ты не так? Каждый по-своему… Сам говорил – дрочу-верчу, как хочу!
Кока сидел, закрыв глаза, слушая голоса сокамерников, звучавшие по-доброму, даже по-домашнему. Ему было пьяно, тепло и уютно. “Может, как-нибудь обойдётся?.. Господи, помоги!.. Ты же видишь: я не убийца, не разбойник, я только курю траву… Ну и что? Ты же сам её создал… Я же безобиден, как корова… А кто они, эти люди, что взяли на себя смертный грех осудить человека, который ни в чём не виноват?.. Вся эта сволочь прячется под ментовскими формами, прокурорскими мантиями, судейскими шапками!.. Инквизиторы казнили за веру – за что казнят его, Коку? За что ему пятнадцать лет?..”
Начало клокотать и бурлить возмущение. Какого чёрта?.. Почему он должен валяться на нарах с убийцами и насильниками?.. Они опасны, а кому опасен он?.. Кому хуже от того, что он выкурил мастырку и пошёл гулять в сад?.. Объяснял же Лудо: первые запреты на коноплю возникли в Америке в тридцатых годах, но вовсе не из-за кайфа, а из-за конкуренции: ткани из конопли начали теснить шерсть и хлопок, поднялась война коноплеводов с хлопководами, и шерстяное лобби протащило в сенате закон против конопли под предлогом того, что она якобы плохо влияет на психику. Потом и другие страны-бараны скопировали этот запрет… И вот из-за таких нестыковок его жизнь должна пойти под откос?.. “Не дождётесь, суки!” – по-блатному прозвучал злой голос, а Кока опять явно почувствовал в себе этот глухой рокотный ропот протеста, какой ощущал в последнее время.
Когда сказал об этом Расписному, тот ответил, что менты на несчастных кайфариках план выполняют, кайфикам факт легче всего подложить, а крупных акул, кто им отступное платит, держат в тени.
– Не будет дури – оружие начнут подкладывать, гранаты!
– Или бабу напоят, изнасилуют впятером и к тебе в постель подкинут – иди и разбирайся, кто её шпилил! – развил Беспал, доливая водку в чифирь и глотая эту смесь.
Расписной рассудительно обрисовал свой взгляд:
– Менты всегда найдут способ пить кровь у народа. Для ментов воры – враги. Зачем им воры и воровские законы? Они сами, по своим блядским законам, хотят управлять и заправлять, а тут какие-то воры со своими заморочками – убивать нельзя, пытать нельзя, семью трогать нельзя, взятки давать нельзя! Только бабло мешают рубить! Попомни моё слово – они ещё начнут воров отстреливать, как после войны уже делали! Мало пацанов уже положили? Бычарня рулит! Силовики-насиловики! Давай по последней, тут как раз на один разлив.
Кока взял кружку. Беспал, привалившись к стене и закрыв глаза, качнул головой – “не могу, пропущу!”. После горячего чифиря с водкой его развезло.
Выпили за братву. Расписной пустил крытника гулять по полу, и тот деловито засновал взад-вперёд, подъедая крошки. Хозяин любовался им, приговаривая:
– Бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт…
“Сегодня счастливый день”, – и только успел об этом подумать Кока, как раздался вопль Расписного:
– Осторожно, козёл!
Но поздно! Беспал, с трудом встав к очку, пьяно качнулся, оступился и наступил на таракана! Раздался треск, как от хлопушки. Из-под ботинка вылетела зеленоватая жидкость, а по камере пронеслось что-то вроде стона.
Расписной, не сходя с табурета, резво заехал Беспалу кулаком по скуле, по голове, раз, другой и третий, крича:
– Сука, куда копыта ставишь! Ты что, в коматозе? Бронелобая тварь! Расхерачить тебе хлебососку?! Ирод колчерукий! Хуемразь! – Замахнулся ложкой с заточенным черенком. – Засандалю перо в грудак – и не пикнешь, падла! Тебе что, в глаза насрали, ослеп?
Беспал забился за спину Коке, виновато урчал оттуда, как пёс:
– Прошу прощения, не хотел, случайно, виноват… Он сам бухой… криво ползает… под ногу попал…
Расписной, отшвырнув ложку и вздохнув:
– Твою ж мать!.. Валух проклятый!.. Жди теперь беды в хату! У, жопоморда! Припизд господень! Гвозди бы тебе в ноздри забить! – поднял с пола раздавленное тельце и положил в банку. – Похоронить надо… Честным фраером жил, честным и помер, царство небесное!.. Где найдёшь такого?..
– Я найду. Отвечаю! – с пьяным бахвальством оживился из-за Кокиной спины Беспал. – Зуб даю – найду! – На что Расписной махнул рукой:
– Кому на хер твои гнилые зубья нужны?! Он больше тебя стоил! Такого не найти нигде!..
– Я не хотел… Он сам под ногу полез, бухой… – бормотал Беспал, загнанно и съёженно прижимаясь к стене. Кока негромко посоветовал ему пасть не разевать, пусть Расписной опомнится.
Вдруг Савва пробормотал:
– В тишине хоть спать будем, а то заколебала эта чучундра – шершми шуршала…
Расписной, готовя из фольги гроб для Графа, рыкнул:
– Да он в сто раз умнее тебя, дурака! Думаешь, на руках наколол КОТ[184] – и готово, масть повысил? А, чухлома?.. Жри свои сонники и служи тюремную службу, пока по скворечнику не отхватил! Вот дал бог сосидельцев!.. – Он был встревожен и опечален всерьёз. – Башка не для того, чтобы жрать! Иногда и мозгой шевельнуть надо! Ну ты и ломщик! Не можешь на своих кривых ногах стоять – не пей, блядина! – обернулся к Беспалу.
– Давно Граф у тебя? – спросил Кока, чтобы как-то отвлечь Расписного.
Тот вздохнул:
– Да вот как мой кент скопытился от ханки, год уже. По наследству достался, сам кум передал банку (а в голове у Коки мелькнуло: “Секир-башка крытнику!”).
Наконец все успокоились. Беспал захрапел. Савва молчал. Расписной, сменив олимпийку на ночную рубаху, чистил зубы, а Кока нежился в сладкой полудрёме и уже почти заснул, как вдруг заскрежетал ключ, дверь распахнулась.
– Гам… Рек… С вещами! – приказал Моська Понос.
– Что? – застыл Кока под одеялом.
– Куда его на ночь глядя? – спросил Расписной со щёткой в руке.
Моська не ответил, только открыл дверь пошире:
– И матрас бери. И подушку. И бельё. И посуду. И все свои причиндалы! – На повторный вопрос Расписного нехотя ответил: – Следак ещё утром распорядился, а дежурный забухал и бумагу только нашёл. Ну и дух водочный! – повёл он носом.
Расписной буркнул:
– Сам принёс – и сам удивляется! Куда его?
– Куда надо.
Кока ошалел. Вот тебе и беда в хату! Не знал, за что браться. Руки дрожали. Посуда летела на пол…
Расписной протянул целлофановый пакет, туда брошены паста, зубная щётка, несколько луковиц, чесночная головка, горсть кускового сахара.
– На первое время. Библию бери. Тут она уже никому не нужна, а тебе, может, сгодится. Бабки, ксиву не забудь! Давай, держись, удачи! Белой дороги тебе! – хлопнул он Коку по плечу.
Беспала будить не стали. Савва что-то пробормотал, слабо качнув рукой.