За столом в кресле смотрит телевизор без звука одетый в дорогую олимпийку и расшитую узорами безрукавку седовласый пожилой мужчина маленького роста (массивная голова почти вровень со спинкой кресла). Ноги укрыты пледом. Лицо удлинённое. Нос вислый, мясистый. Ручки хоть и короткие, но с длинными породистыми пальцами. Глаза выпуклы и внимательны, как у ящера с острова Комодо.
– Баадур, налей нам, пожалуйста, чаю! – сказал Тархан по-грузински (так говорили и дальше), чем удивил Коку: “К кому он обращается?”
Ковёр сдвинулся. Из стены явился амбал в серой круглой шапочке, начал возиться с чаем на приставном столике (а до Коки дошло: ковёр завешивает проход в соседнюю камеру-комнату). Амбал неприязненно, ногой, подвинул Коке стул – садись!
– Мне написал Сатана Сабурталинский хорошие слова о тебе и твоём подельнике! О недостойных он бы не беспокоился. Расскажи-ка о себе! – ласково помахал Тархан малявой, вынул из шкатулки и запил чаем какой-то комочек.
Кока вкратце поведал: по жизни – обычный человек. В Тбилиси голяк, решили поехать затариться, чтоб Новый год в логе не встречать, а их повязали.
– А вы, случаем, не для перепродажи ли покупали? – насторожился вор.
– Нет, батоно Тархан, как можно! В жизни такого не делали! Сами всю жизнь все деньги на кайф тратили. Я с пятнадцати лет план курю, – искренне признался Кока.
Это успокоило вора, и он наставительно высказался: барыги ходят по грязной стороне улицы, и даже если перейдут на чистую, то грязь всё равно останется у них на подошвах и жить они будут в навозе по кадык. И каждый будет иметь право дать им в нюх!
Вырвал лист из блокнота, показал его Коке:
– Это чистый человек! – Потом зачернил лист ручкой, смял. – А это – ссученный человек! Барыга или стукач! – Помял лист. – Его уже не разгладишь утюгом! Резинкой не сотрёшь! Можно только того… – И порвал лист. Поинтересовался: – Много было дури?
– Четыреста с чем-то грамм… – на всякий случай преуменьшил Кока, не упоминая о таблетках, но добавил, что оставшиеся деньги менты конфисковали.
Тархан махнул рукой с чёрным перстнем:
– Пропали ваши бабки! Что ментам в пасть попало, то пропало! И ваш гашиш уже перепродан. Или скурен. С них, собак, станется… И что вы в этой дури находите? – брезгливо поджал вор губы. – Я пару раз в молодости курил – как овца безмозглая блажил, на стены натыкался… А сколько сейчас сидят за неё?!. Полтюрьмы! Пей чай! – кивком указал на красивую чашку, поданную Коке молчаливым Баадуром. – А ты сам, Баду? Иди к нам.
Ставя на стол поднос с чурчхелами и сухофруктами, Баадур глухо отозвался гриппозным голосом:
– Благодарю. Если ничего не надо – я прилягу. Температура.
– Конечно. Иди ложись. Только по дороге лампу зажги, темновато, молодого человека плохо видно… “Багадур” по-персидски “доблестный”! – обьяснил, кивая детине в спину.
Загорелась лампа под зелёным абажуром. Ковёр колыхнулся и застыл.
– Отсюда русское “богатырь”, – понял Кока, вызвав милостивый кивок:
– Да, богатырь, батыр. Ему бы жить и жить, а не пятнадцать лет сидеть… Эх, дружок, вначале человек строит планы, а потом планы строят человека!
Повозившись с чашкой, вор громко спросил в пустоту:
– Баду, у тебя ещё дурь осталась?
– Немного, – отозвалось из-за ковра.
– Дай ему пару мастырок!
Но Кока опередил его:
– Не надо, батоно Тархан! Я решил завязать. Мне и Нугзар Кибо советовал завязывать с дурью… – ввернул он.
Тархана это заинтересовало.
– Да? Ты знаком с Нугзаром Кибо? Я его называю Кубо[188]… Ну-ка, расскажи, где он, что он… С тех пор как он раскороновался, я его не видел.
Кока выругал себя за длинный язык (“Иди теперь рассказывай!”), но не скрыл, что последний раз видел Кибо и Сатану в Амстердаме.
– Да, они старые кенты… А ты сам как оказался в Голландии? По путёвке?
– Вроде того. Но Кибо, кажется, живёт там постоянно. А Сатана – в Тбилиси.
– Сатана всегда был бандитом, – с неудовольствием подытожил Тархан. – Многие не одобряют беспредела, а я понимаю – пришло их бардачное время!.. В моей молодости пистолетов в городе было пять штук, а сейчас в каждой семье по калашу на балконе в картошке зарыто! Раньше уважаемые люди сидели, обсуждали, решали, что и как делать, а теперь – пулю в лоб, а разговор потом!.. Ещё Аль Капоне говорил, что пуля очень многое меняет в голове, даже если попала в жопу… Бандосы рэкет-ролл устроили! Воровской закон вне закона! Ты давно из Тбилиси?.. Как там?.. – вдруг перевёл разговор.
Кока сказал, плохо: когда он уезжал, не было ни света, ни газа, ни бензина. Тархан покачал массивной головой:
– Вай мэ, что сделали с Грузией! Негодяи!
– А вы, батоно Тархан, давно там были? – решился поддержать тему Кока (не догоняя, что его вопрос можно понять как “а вы давно сидите?”, а это не по понятиям).
Тархан основательно почесал баклажанный нос.
– Как Звиад сел править, не был. Хороший царь в своей стране благоденствие создать должен, а он что сделал? Развалил всё на хрен! Будет людям хорошо жить – будет и братве чем поживиться! Кто теперь правит? Джаба Иоселиани?
– Да. И Тенгиз Китовани. В Западной Грузии ищут Гамсахурдию.
Тархан всплеснул руками:
– Совсем, совсем плохо всё это! Джаба Иоселиани – вор, а вор тюрьмой и зоной управлять должен, а не республикой! В зонах руководить, а не в совете министров! Какие они президенты? Какие поручения, гапицеб, вор может давать своему министру МВД? Сажать братву? Ловить воров? Смех и грех! Забыли, что Вася Бриллиант написал в своем завещании? “Не лезьте никогда в политику”! Так недолго и самим в мусорил превратиться! Или прямо в петухов! – выкрикнул он в пустоту и досадливо закурил сигарету, не предлагая Коке. – Разбили воровской мир эти, с калашами наперевес… Грехоблуды! Как Большой Сосо умер, так рухнуло всё! Второй, Тенгиз Китовани, правда, скульптор?.. Скажи, заклинаю, что надо скульптору во власти?.. Иди меси свою глину и не мешай людям жить!.. Что он понимает в делах?.. Народ нищает, братве нечем разжиться. Звиада загнали, как бешеную собаку, и в конце концов убьют, попомни моё слово! Или сами завалят, или найдут киллера вроде Сатаны…
– Не думаю, чтоб Сатана такими делами занимался, – решился вставить Кока.
Отпивая из чашки, Тархан усмехнулся:
– Ты не думаешь!.. А я знаю, сколько на его счету душ!.. Убойных дел мастер! Ведь жизнь бедной овцы зависит от травы, а волка типа Сатаны – от умения бить, истязать, убивать…
– Жизнь бедной овцы тоже от этого зависит, – поддержал аллегорию Кока, добавив: что же делать овце, если бежать некуда, если она заброшена в загон с волками? Куда бежать? Копыта не помогут!
Тархан благосклонно кивнул:
– Именно, не помогут. Твои б слова да богу в уши, а то забыли, что жизнь вора зависит от его слов и решений! Бог отнял у змеи всё, взамен одарил ядом. Так и вор: у него ничего нет, кроме слова, которое разит, милует и судит. Слово – его оружие, а не пистолет с ножом! У вора должны быть сила воли и железный характер! Если вор начнёт гнать пургу, то и по ушам получить недолго! Раскороновать можно за всё! Кто-то когда-то в армии служил! Или в общак руку запускал! Или невинных обвинял! Или убогих обижал! Или слово не сдержал! Кто упал – того сожрали! За всё можно дать по ушам! Мигом в сучкари запишут! – Словно сам себе что-то объясняя, Тархан провёл рукой с перстнем волнистую линию, потом неожиданно перескочил с темы: – Хочешь варенья? Ореховое. Сестра прислала, сама собирала…
Кока вежливо отказался:
– Благодарствую, не беспокойтесь, мы уже пили чай.
Тархан внимательнее вгляделся в него.
– Что-то ты очень уж вежливый… Какого района? Сололаки? То-то я смотрю… Воздух там у вас, в Сололаки, что ли, другой? Но в хате особо не того… Поменьше благодарностей и ласки, чтоб боком не встало… Со своей лопатой в чужой огород не лезь! И слишком много не думай! Долгие раздумья делают мужика трусом! – добавил странную фразу.
“Он наверняка принимает что-то возбуждающее. Слишком словоохотлив… Почёсывается… Сушняк… Глаза закатывает…” – привычно фиксировал Кока, слушая, как Тархан развивает идею о том, как бы он, будь министром МВД, обустроил бы зоны. Суть в том, что все зоны надо разделить на три типа. В первую сажать тех, кто украл велосипед, побил жену и т. д., это нормальные люди, фраера: бухгалтеры, завсклады, дебоширы, по пьянке что-то сотворившие. Во вторую – лёгких преступников типа щипачей, мошенников, аферистов, катал, шпилевых. А вот в третью сгонять настоящих маньячил, киллеров и прочих опасных тварей, включая педофилов и насильников. И давать им на выбор: пожизненное или расстрел – зачем таким, как Чикатило, жить? Вдруг ему твоя жена или дочь попадутся на улице? Истребить дьявола – благо для всех!
– Изыди, сатана! – Тархан сделал неприличный жест совокупления: левой открытой ладонью стукнул по сжатому кулаку правой руки. – А сейчас по статьям смотрят: если большая – иди на строгач, а у бухгалтера или велосипедного воришки тоже может быть большая статья, если отягчающие найдутся! И вот такой сопляк идёт на строгач и попадает в руки к садюгам, – разве это по справедливости?.. Он всю жизнь жил честным фраером, потом украл – хоть велосипед, хоть миллион – да пусть сидит хоть десять лет, но по-человечески, с такими же, как он, нормальными людьми, а не с отморозками, которые ему каждый день в торец заряжают и бо́шку отколбашивают! Что, я не прав? – с подозрением воззрился он на Коку.
Тот поспешил согласиться:
– Конечно, так лучше. Вот мне много корячиться, а с кем я буду на киче чалиться? С убийцами и садистами! Можно и штрафами наказывать, в Европе давно так делают…
– Да? – Тархан недоверчиво уставился выпуклыми глазами.
– Мой знакомый в Роттердаме был виновником аварии, ему судья дал на выбор – пять тысяч гульденов штрафа или пару месяцев в тюрьме.
– Вот что значит Эвропа! – Вор затушил сигарету, пригубил чай, повторил с некоторым придыханием: – Эвропа! А нашим ментокрылым всё бы сажать да сажать – кого попало и куда попало! Вот ты, честный фраер, зачем должен с маньяками чалиться?.. Что хорошего из этого будет?..