Коке пришлось подпевать. Баадур из-за ковра подавал басы.
Вдруг Тархан оборвал песню и пронзительно заглянул Коке в глаза (глаза самого Тархана при этом выкатились, как у лягушки):
– А почему так много дури взяли? Может быть, навар хотели сделать?
Кока растерялся:
– Ну… Каждый день же не поедешь?.. А в Тбилиси голяк… Если б трава в ларьках продавалась, как в Голландии, – куда бы я ездил? Зачем? Купил за пару баксов мастырку – и всё. Закупаться приходится из-за власти, она сама превращает в уголовников обычных людей, как я! Какое я имею отношение к криминалу? Но вынужден якшаться с барыгами, бабаями, дилерами, потому что легально траву не купить!..
– Далась вам эта трава! Хотя всё лучше, чем водку жрать! – выслушав Коку, заключил Тархан и заметил, что Кока поглядывает на полки с книгами. – Что, читать любишь?
– Да, много читал. У нас библиотека большая.
Хан Тархан одобрительно кивнул:
– Это хорошо. Меня к чтению приохотил один профессор, когда я под Тобольском за колючкой залипал. Сам он за какие-то гешефты со старинными книгами и валютой чалился. Книг имел на зоне два ящика. Вот и начал я читать. Этот профессор освободился, но меня не забывает, иногда посылки с книгами подгоняет. Это всё – от него! Моя книгарня! – повёл длинной узкой ладонью в сторону полок, потом взял верхнюю книгу со стопки на столе. – Вот, всегда читаю. Екклезиаст! Умнейшая книга! Слыхал о таком?
– Слышал, но не читал, – признался Кока.
– Говорят, сам царь Соломон её написал. Одолжу, если хочешь. Я гадаю по ней. Тебе сколько лет? Двадцать семь? А ну, откроем на двадцать седьмой странице… – И с выражением и пафосом по-русски прочёл: – “Лучшэ бэдный, но умный юноша, нэжэли старый, но нэразумный царь, который нэ умээт принимать совэты…” Хм!.. Ишь ты!.. Неразумный царь! – в некотором замешательстве бормотнул Тархан. – Советы тоже надо умеючи слушать! И не все принимать – люди обычно не как тебе, а как себе лучше, советуют… Старые грехи отбрасывают длинную тень! Ты забыл, а люди помнят! И припомнят, если момент ухватят! Да, вот ещё что… Сейчас много чеченцев на тюрьме. С ними тоже не связывайся – они не признаю́т воровских законов, а повинуются только словам старейшин и своего тейпа. Да и как будут они уважать воров, если, по их шариату, ворам надо отрубать руки, а само слово “вор” – большое оскорбление и позор? Вот есть один чеченец, вор в законе, Султан Даудов, мой старый кореш, да и тот, говорят, сейчас в каком-то бизнесе по уши увяз, не сегодня завтра схлопочет пулю или нож, как сейчас это принято…
Тут по телевизору начались новости, и хан Тархан, захлопнув книгу, ласково сказал:
– Цади, карги бичи хар[190]. Если просьбы будут – обращайся! Бог тебе навстречу! Мой совет: отсидишь свое – уезжай в Тбилиси, книги читай или, чего доброго, пиши – в зоне много чего увидишь, на роман наберётся, – усмехнулся Тархан. – Подожди! Баду, голубчик, дай гостю с собой что-нибудь вкусненькое для кентов в хате, а то сам он не берёт, деликатный такой!
Из-за ковра возник амбал в шапочке. Небрежно ссыпал с подноса в кулёк сухофрукты, чурчхелы, добавил булочки, без особой симпатии сунул кулёк Коке, дубаснул в дверь:
– Сэргуниа, даваи откриваи!
Булочки пахли так душисто! Так задорно похрустывали! Кока не удержался и съел одну по дороге в камеру, а две оставил сидельцам, давно горячего хлеба не видевшим. Небольшая пекарня при тюрьме выпекала хлеб и булки только для ментов и воров, простым зэкам хлеб привозили на хлебовозке, чей приезд и разгрузка на рассвете – скрежет и клацанье ворот шлюза, железное хлопанье дверец, хлюпанье сапогов, стук поддонов, ругань вертухаев-приёмщиков – будили тюрьму. Не успевали зэки ночью заснуть – в пять часов хлебный шум! Только закемарили – в шесть лязги подъёма! Только легли вздремнуть – в семь скрип проверки! Только завалились на шконари – в восемь суета завтрака! И так целый день. Не дают покоя сидельцам проклятые псы с их обходами, проверками, шмонами и докуками!
В камере кавказский угол ждал новостей – что сказал вор?
Кока, сев на главное место, важно сообщил, что вор был мил и милостив, угощал чаем с ореховым вареньем, спрашивал о деле, о Тбилиси.
– Вежливый, седой, как сенатор… Да, и подогрев подогнал. – Кока высыпал из кулька на стол содержимое, что обрадовало зэков.
– О, мама-джан, сухой фр-р-рукта, эли! Сто лет не виделся! Пр-риколь будет!
– Эта чурчхела вкусная, клянусь аллахом!
– Про меня спрашивал? – тихо покосился Замбахо.
– Говорил, что ты, как и Сатана, бандит, гангстер и киллер, всюду мертвяки за вами остаются…
Замбахо заулыбался:
– Вот старый пень! Мы как-то давно в одном деле были, так он этого забыть не может… Я бедных не трогаю, я богатых граблю! Да, с автоматом захожу, – а как ещё? Это его поколение в кустах сидело, высматривало, спят ли хозяева, чтоб на цыпочках по квартире в темноте, как крысы, шастать или по карманам за ерундой шустрить!.. Это не по мне! Легче всего срывать быстрые бабки с тех, кто сам рубит быстрые лёгкие деньги! А бобы сейчас у бухгалтеров и банкиров, их и надо щипать и шатать… А не дают – так рожу размазить, башку отколбасить, – и всё! Богатеи всегда найдутся!.. От во́ра нет затвора!
Подоспел обед.
За столом хватало места всем – только Лебский остался на нарах, куда ему благожелательный румяный Трюфель подал борщ, да придурок возле параши скрёб ложкой в миске.
На столе – колбаса, сыр, печенье, конфеты. Замбахо объяснил:
– Кому-то всё время топливо подгоняют, вместе хаваем.
– У меня тоже есть лук, чеснок и сахар, – вспомнил Кока.
– В целлофане лука сдохнет, ара, зацветётся! Достань!
– Если что надо, можно в ларьке заказывать, по воле аллаха всё есть, – обронил немногословный Хаба, наворачивая сыр с двумя кусками хлеба.
– Лучше я прямо вертухаю бабки дам, – по-бывалому ответил Кока, с чем все были согласны: ларька ещё жди, а пупкари – вот они, в рот и руки смотрят своими глазёнками сучьими.
Гагик, заправившись колбасой с сыром, теперь вспоминал:
– Самый лучший в мир-ре вещь, бана – на Севан р-рыба ишхан кушать и гр-р-ранатовый вино пить! Копчёный, эли, сига! Пальчиков облизешь! Люля из р-раковых шейков – с ума посойти! Пахлава! Гата – уф, цавотанем! (А Кока и Замбахо весело переглядывались, не споря: они-то знают, чья кухня самая лучшая на Кавказе, если не в мире. А той кухне, где главные блюда – сиг и вино из граната, претендовать на что-либо серьезное шансов нет.)
Вдруг от параши послышались звуки тумаков, ойканье, крики:
– Куди, чушкарь, лизешь на парашу? Люди хаваэ! Чмо погане!
Это Рудь начал гонять придурка – тот, похожий на загнанного хорька, закрывается руками, а Рудь бьёт его кружкой по голове, приговаривая:
– Знай, гадина, своэ мисце! Чого балухи вылупив? Сучий ти сину! Чушкан поганий!
– Что за халабуда? – оторвались от еды кавказцы. – Люди хавают! Кончай порожняк гнать! Хлебала залепили оба!
– Вам хавати – а чмо на очко полизло! Вылупок проклятий! – И Рудь, ударив напоследок придурка ногой под зад, вспрыгнул на верхние нары, оставив на столе свою миску с недоеденной баландой, но Замбахо велел ему убрать свои объедки со стола, что Рудь и сделал, ворча под нос:
– Для вас же хороше хотив зробити…
Придурок пялился на стол со своего матрасика. Вид у него – страшноватый: бесцветные запавшие глаза, мешки-синяки под глазами, редкая клокастая щетинка. Скукоженное личико, хилое тельце, тонкие паучьи ручки и ножки.
– Он педик? – тихо спросил Кока у Замбахо.
Тот рассмеялся:
– Да ты на него посмотри! Кто на него позарится? Нет, просто чушкарь. Сколько раз просили убрать из камеры, воняет, как козёл, – ни в какую. Очко чистит, хату метёт. Видел на загородке, изнутри, баба приклеена?
– Да, Мона Лиза.
– Не знаю, какая там Лиза, но он на неё ночами дрочит… Сколько ни били, не помогает.
Да, Леонардо бы удивился! Хотя кто его знает? Может, в его время только этим и пробавлялись? Пока снимешь с бабы все эти кринолины, зубчатые юбки и губчатые корсеты, проще самому погонять Дуньку Кулакову (сам Кока о женщинах с момента ареста не думал – не до них, когда рушится судьба, хотя в снах нет-нет да и всплывали тела и звуки, и всполохи, и стоны, и вскрики, после чего трусы оказывались мокры).
По обычаю, после обеда во время тихого часа каждый по очереди рассказывал какую-нибудь историю. Кавказский кулак расположился на лучших позициях, но и другим места хватало: Лебский лежал, заботливо укрытый Трюфелем тряпкой типа плед, а сам Трюфель пил чай под присказки Тёщи.
– Тёща есть – в тюрьму б её сесть! Ей, суке, надо о хребтину обломать дубину, тогда, может, поймёт, что зятя нельзя сажать в тюрьму!
– Ты не лучше! Зять – что с него взять? – беззлобно смеялся Трюфель в ответ.
Рудь наверху читал “Лезвие бритвы” Ефремова, вкинутое сегодня вместе с учебником по политэкономии и замурзанным томиком лермонтовской лирики.
– Вот бляди, сперва убили Лермонтова, а теперь книжки издают! – возмущался румяный Трюфель, вертя в руках книгу, а Кока смотрел на него, завидуя чёрной завистью: “Статья – до трёх лет! Да я бы три года на одной ноге отстоял!..”
Сегодня рассказывать очередь Лома. Квадратный, с бритой бугристой головой, толстыми ручищами и “бля” после каждого слова, тракторист был одним из тех русских мужиков, которые знают ответы на все вопросы мироздания – начиная от места пребывания Бога и кончая умением выпросить в долг в сельмаге бутылку водки – но как обустроить парашу в доме, а не во дворе, этим кулибиным невдомёк.
Лом с хрустом потёр ёжик:
– Что смешного, бля, приключилось? Покумекать надо… – И начал веско: – Жена затрахала: “Все люди за границу ездят, а мы хуже? Поехали тоже в Италию! Вовка с Ленкой съездили, им понравилось, особенно тот город, где трёхметровый голый мужик из мрамора стоит”. Ну, чего там, погнали.