И Замбахо рассказал. Тогда у Сатаны была зелёная “Нива”. Он на ней по своим делам поехал в Орджо[203], там в ресторане случайно познакомился с двумя выпившими осетинами и в шутку предложил им свою машину в обмен на дурь: мол, сменяемся, вы шмаль, двадцать кило, мне в Тбилиси прибуксуйте, а на “Ниве” уезжайте, там же куплю-продажу оформим. А те болваны не поняли, что шутка, возьми да сделай! Приехали в Тбилиси на поездах, через море. Сатана встретил их честь по чести, повёл в ресторан, потом поселил у своей тётки Зейнаб, оставил “Ниву” во дворе – мол, тут ваша “Нива”, не беспокойтесь, а сам с дурью, их паспортами, правами и ключами от “Нивы” свалил: сейчас, мол, в инспекцию поеду, машину на вас перелицую, через час вернусь, отдам ключи и в ресторан пойдём, обмывать!.. Да… Нету час, нету два… Нету день, нету два… Барыги начали хипеж – где Сатана?.. По двору слоняются, в “Ниву” тычутся, с тётей Зейнаб лаются, чай через силу пьют и в нарды до одури играют. И Сатана на соседней улице тоже у друзей чай пьёт, дурь шмалит и в нарды режется. На третий день Сатана переодевает его, Замбахо, и Лашу Большого в ментовскую форму, сажает в милицейскую “канарейку”, даёт волыны и посылает, чтобы они ишаков-осетин прогнали…
– А Лаше шла ментовская форма! Чистый полковник! Ещё два дедушкиных ордена нацепил! Где Сатана форму достал, у кого “канарейку” одолжил – неизвестно. Мы подъехали с мигалками и сиреной. Тётя Зейнаб нас не узнала, думала, настоящие менты. Жалуется: какие-то незнакомые люди живут уже три дня, нашего языка не понимают, кто такие, зачем, почему, откуда, куда, хай-пай, туда-сюда! Осетины жмутся, правду сказать не могут, повторяют как бараны: Сатана да Сатана! “Нива” да “Нива”! А, кричит Лаша Большой, не тот ли это Сатана, которого мы вчера с двумя сумками дури поймали? А вы, значит, барыги проклятые, тонну наркотиков привезли? А ну, руки вверх! Лицом к стене!.. Осетины от страха чуть не блеванули, икают, лопочут что-то, заикаются. Лаша их трясёт, шмонает, грозит по рации подмогу вызвать. Обыскали дураков, забрали у них последние бабки и часы. Протокол задержания составили, в “канарейку” посадили и откантовали на автовокзал в Ортачала, откуда рейсовые автобусы на Северный Кавказ ходят. Посадили в автобус и на прощание пригрозили: мол, дело откроем, если они нам через неделю не привезут отступного двадцать тысяч зелени – их паспорта и протоколы обыска у нас!
– Неужели привезли бабки? – восхитился Кока ювелирности кидняка.
– Да нет, куда там! Ох, и тупые козлы эти осетины! Ещё бунтовать вздумали, бараны! Правду люди говорят: пусти вошь себе на ногу – она скоро на голове у тебя окажется…
– А с дурью что случилось?
– Сатана сдал оптом барыге, Рублёвке с Авлабара, себе оставили на обкурку пару кило. И поехали втроём в Дагомыс гулять, оттяг был куражный, а потом ещё год задарма ту дурь курили, у барыги на хвосте сидели. Да, такую делюгу провернули! Вспомнить приятно!
В один из пасмурных слезливых дней, когда даже на прогулку выходить неохота, Моська Понос крикнул в кормушку:
– Гарми… Гамре… Чтоб тебя!.. Налегке! На выводку!
– Куда? – лениво спросил Кока. – Если ко врачу – у меня уже ничего не болит. Я врача два дня назад вызывал…
– Меньше болтай, хрюкосос! – загремел ключами Моська, а Замбахо тихо пояснил:
– На выводку – значит в управление повезут, на допрос или очняк…
Внизу, в приёмном покое, солдаты нацепили на него наручники.
– На расстрел ведёте? – попробовал пошутить Кока, но прыщавый солдат шуток не понимал, ткнул дулом в спину:
– Иди, не то прикончу! Житья от вас нет!
В наручниках не поспоришь. Коку сунули в “конверт”, набили машину людьми, поехали.
В управление вошёл, как в знакомое место. Вот и Семёныч. И лук с чесноком и водкой не перевелись в его сторожке, как и япона мать. И в коридорах та же вонь, что и в тюрьме: смесь сырости, дыма, пота, капусты, хлорки.
Около часа он был в КПЗ один. Размышлял, зачем его вызвали. И недоброе кружилось над ним: а затем, чтобы новую статью, до пятнадцати, впаять! Зачем ещё? Или свидание? С адвокатом? С мамой?
Потом привели зашуганного юношу с длинными патлами, тот застыл у двери.
– Здрасьте!
– Забор покрасьте! – привычно отозвался Кока. – Садись!
Парень залетел с тремя мастырками, и теперь, по его мнению, ему грозит штраф или год заключения.
– Год! Да я бы год на одной ноге отстоял! – искренне воскликнул Кока, но юноша нервно бегал по камере, ужасался липкой кружке на цепи, спрашивал – неужели его отправят в тюрьму, он не местный, в Пятигорске оказался у знакомой, они курили шмаль после ресторана, а менты подкрались и взяли их, не дали даже из рук мастырки выкинуть, так с зажатыми руками и до машины довели, чтоб все видели!
– Если не местный, могут отправить на тюрьму, вот как меня, – рассуждал Кока. – Но если задержан в той же республике, где прописан, то могут и под подписку выпустить. Или под домашний. Смотря кому в руки попадёшь.
Юноша, именем Марк, сам родом из Питера, учится там в Академии художеств, а в Пятигорск прилетел к знакомой – и вот…
– Хочешь художником стать? – спросил Кока.
– Нет, архитектором.
– Я сам строительный кончал, тоже корпеть за чертежами приходилось.
– А сейчас что? – спросил Марк.
– Сейчас на тюрьме чалюсь. Скорей бы в хату! – важно ответил Кока, и парень стал смотреть на него с двойным уважением.
Марк хотел курить, но сигарет не было – отобрали при обыске. Кока дал Семёнычу пять долларов, и скоро юноша дымил и сокрушался, что если дело дойдёт до суда, то его обязательно выгонят из Академии, куда так трудно поступать.
– Вот, думаю, поеду на каникулах на Кавказ, эмоционально и сексуально разомнусь, разгружусь, а тут – нате пожалуйста!
Кока усмехнулся:
– А зачем из Питера сюда на секс-разгрузку ехать, что, бабы в Ленинграде кончились? – Сам вспоминая, как поражён был в юности доступностью российских женщин, их готовностью в первый же день идти в постель (в Тбилиси всё было куда труднее и туманнее с этим делом). – У тебя какая статья? Не знаешь ещё? Ну, много не будет. Бросай курить – мой тебе совет! Бросай, пока на долгий срок в тюрьму не заехал! Я завязал – и ничего, жив!
Открылась дверь, Семёныч позвал:
– Пошли, Гамри, следак ждёт!
– Что ему, проклятому коняге в пенсне, надобно?
– А хер его, япону мать, знает! На то он и следак, чтоб людей молоть! – Семёныч высморкался через ноздрю на пол. – А ты в бороде – чистый Марл Какс!
– Карл Маркс?
– Ну.
– Да, тебе привет Расписной передавал, – вспомнил Кока.
– А, прошляк этот хитрожопый… Как он там?
– Жирует.
– Да, всегда лисой был, я его сто лет знаю. Шагай. Дорогу знаешь.
В кабинете следователя всё по-старому. За столом – Пётр Ильич. И нарукавники, и очки с верёвочкой – всё при нём. На месте и чернильница, куда он аккуратно макает перьевую ручку, что-то помечая напоследок в “деле”. Вылитый бухгалтер! Добрый пенсионер в парке! Чтоб тебе провалиться, коняга в пенсне!
Пётр Ильич поправил очки.
– Садитесь. Как живётся в общей камере?
– Вашими молитвами, хорошо, – постарался бодро ответить Кока, хоть и дрейфил.
– Вот как? Вам понравилось? Да, я вижу – борода, всё такое… – Показал руками, какая у Коки борода. – Словом, вам в тюрьме уютно?
– Уютно там быть не может. Но сносно. Там тоже люди, такие, как вы и я.
– Позвольте! Меня к зэкам причислять не надо! – сухо и строго возразил Пётр Ильич, прихлёбывая чай из подстаканника. – Берите печенье!
– Благодарю. В камере надоело, всё время грызём.
– Значит, вам живётся хорошо – печенье грызём и в ус не дуем? – продолжал Пётр Ильич, а Кока, не понимая, куда он клонит, ответил:
– В бороду дую.
– Ясно. Дерзите. А я вот на пенсию ухожу! – неожиданно перескочил Пётр Ильич на другое. – Как ваше дело сдам, так и уйду… Пора! – добавил то ли с радостью, то ли с сожалением, помешивая чай ложечкой. – Сказать ничего не хотите?
– Нет. Я всё сказал. Ничего не знаю. Спал на скамейке…
– Это мы уже слышали, – с неудовольствием прервал Пётр Ильич. – Ну хоть кого-нибудь можете назвать? Кто там в саду крутился, какие парни?
– Откуда я знаю? Один был такой… чёрный… А другой – белый…
– Ага, а третий – серый! Три весёлых гуся, – разочарованно протянул Пётр Ильич. – Может, хоть клички вспомните? Как они друг друга называли? Это я прошу лично, не для протокола! Что вам сто́ит кликухи продавцов назвать?
– Во сне ушей нету. Я не сновидец, – нагловато ответил Кока (он и хорохорился, и трусил, но краем ума понимал, что если решили, то в любом случае перекинут, а если не решили, то и делать этого не будут, так что можно не дёргаться понапрасну).
– Да, как это я забыл! Вы крепко спали! Во сне приехали на Кавказ! Во сне первый раз покурили, во сне же купили полкило этой дряни! Язычок у вас подвешен будь здоров! – издевательски передразнил Пётр Ильич. Не добившись ничего, зашёл с другой стороны. – А кто приходил к вам на автовокзал ночью, накануне ареста? Есть видео, но плохо видно… Вашего подельника Нукри легко различить, хорошо видно, как он вынимает из ячейки сумку, относит куда-то в сторону, потом вкладывает обратно. С ним всё ясно. Это его сумка, и его наркотики, хотя бы частично. Но там стоит какой-то тип в капюшоне. Кто это?
– Откуда мне знать? Меня там не было. Я в номере дрых! – ответил Кока, понимая, что на том видео Нукри даёт таблетки проклятому Рыбе.
Пётр Ильич раздражённо бросил:
– Что, вас муха цеце укусила? Постоянно спать?
– Я больной человек, у меня тиннитус. Кстати, как ваша дочь? Всё ещё мучается от шумов?
Пётр Ильич безнадёжно махнул рукой:
– Теперь ещё и мелкие колокольцы слышать начала!
– Говорят, мумиё помогает. И верблюжье молоко очень полезно. А самое лучшее – эвкалиптовые ванны, – вдохновенно врал Кока и, понизив голос, сообщил: – Ещё говорят, очень помогает калотерапия…