Коке понравилась роль смотрящего руля, полезного людям. Он даже призвал зэков устроить субботник. Убрали хату. Очистили “телевизор” от столетних крошек. Не съедали в один присест всё вкусненькое из передач, а разумно растягивали на несколько дней. Вертухаи обращались к нему по тюремным делам. Немчик Гольф, получив от Коки в подарок очки (Пётр Ильич не обманул), прозрел и не отходил ни на шаг, был дисциплинирован, как немецкая овчарка, смотрел в рот Коке, своему связному и толмачу в этом аду русской тюрьмы.
Дежурных по хате выбирали с помощью дворовой считалки “Опа-опа-опа, Аме-ри-ка, Ев-ро-па, А-зия, Ки-тай, ко-го хо-чешь – вы-би-рай!”, а иногда, чтоб позлить Гольфа, считалочку меняли на “Вы-шел не-мец из ту-ма-на, вы-нул но-жик из кар-ма-на: бу-ду ре-зать, бу-ду бить, буду го-ло-ву ру-бить”…
Кока строго следил за справедливостью, и сделал резкий выговор наглому дерзачу Рудю, написавшему фломастером на лбу у придурка буквы “х”, “у”, “й”, и придурок так и сидел, сгорбившись, на своём шконаре из двух досок возле параши, не смея стереть надпись, и только вздыхал иногда, а Рудь был доволен:
– Так красивше! Видразу видно, хто е хто! Це хороший пацан, а це сволота!
На вопрос Коки, почему он это сделал, Рудь огрызнулся:
– А чого вин, гамно собаче, на парашу ходить – и папиры не спалюе? Е правило: якщо на параши не куришь, то пали папиры, а до цього долбоёбца не доходить, смердить цилими днями пид носом!.. Таке правило есть!
– Есть на жопе шерсть! – жёстко отрезал Кока. – Без дела убогого не мучить! Не видишь, он не в себе! Иди завари чифирь, ты мастер выжатый свежак сооружать! – И Рудь, польщённый тем, что он мастер, уходил к банкам и кипятильнику, вполголоса ругая придурка и замахиваясь на него (тот съёживался и втягивал голову в плечи).
Вечерами Кока устраивал игры в слова, в города, в “морской бой”, и даже сделал по памяти карточки для “флирта цветов”, но эту затею пришлось бросить – флирт хоть и веселил, но каждое второе предложение понималось двусмысленно и вызывало ненужные шутки-прибаутки (и как не быть, если Тёща-Мимоза говорит Али-Наждаку-Мальве: “Прости, прелестное создание, что я нарушил твой покой! Отчего вы так недоступны?” – а тот отвечает: “Вы полюбить меня должны! Без страдания нет наслаждения!”).
Сам Кока охотно играл в нарды с Хабой, при игре обычно рассуждая о том, что нарды мудры, как сама жизнь, они связывают воедино умение играть, смекалку, сноровку, отвагу, опыт с непредсказуемой судьбой, которая выражает себя в бросках зари. Спорили: может ли плохой игрок при хороших бросках выиграть у сильного игрока? Чем объяснить, что иногда три раза подряд выпадает 6:6, а иногда шестёрку ждёшь всю игру? Хаба был уверен, что Аллах следит за каждой игрой, а кости ложатся по его прихоти, – но Коке было это сомнительно: где Аллаху взять столько глаз, чтоб контролировать все игры мира?..
Когда надо, Кока проявлял настойчивость. Разнимал Али-Наждака и Гагика, которые нет-нет да и сцеплялись из-за злосчастного Карабаха. Не позволял Тёще и Трюфелю зло подтрунивать над Гольфом, а немчика учил премудростям варки чифиря, игры в нарды, составлял ему списки русских слов по темам, которые могут быть нужны, – ведь никто не знает, когда и как закончатся для Гольфа его мытарства.
И опять в Коке торкалось незнакомое ранее удовлетворение от нужности людям. Они слушают его советы! Благодарят! Просят о помощи! И он, вникая в чужие дела и проблемы, помогая по мере сил, радовался вместе с ними каждой малой победе – ведь и он приложил к ней руку! Очевидно, не такой уж он безмозглый шалопай и ушлый лоботряс, как величала его бабушка и как думал он сам о себе до тюрьмы!
Про кайф он не вспоминал. Только иногда, ночами, ему чудилась оглушающая тишина гашиша, когда слух проникает, казалось, во всё насквозь: в подполье к мышам, на чердак к птицам, а сами звуки тянутся, растягиваются и не пропадают из ушей дробный шлейф мотоцикла, надрывный рёв грузовика, сверкающий скрежет тормозов, небесный рокот самолёта…
Он окреп на общаковых харчах – кавказский угол голодом не страдал, всё время кому-то шли подгоны и подогревы, без сыра, ветчины и колбасы не садились за тюремную еду, которая стала заметно хуже – в борще уже не найти кусочков мяса, а недавно подали бурду под громким названием “уха”, где плавали хребты, хвосты и задумчивые карие рыбьи глаза, с укором смотревшие из миски. Зэки не только ели сами, но и подкармливали вечно голодных вертухаев, которым уже скоро год не платили зарплат, и они жили только за счёт зэковских подачек.
Начали приходить обвинительные заключения, объебоны: менты, видно, очнулись от праздников, которые у них длятся с католического Рождества до старого Нового года, потом до 23 Февраля, а там и до 8 Марта недалеко. Но между запоями и загулами канцелярии отсылали и принимали бумаги, производили свою рутинную работу по переработке людей в преступников. Вот Трюфель, укравший три кило конфет, духарился недавно за чаем:
– Если воровать, то тоннами! Всё равно срок тянуть, так хоть семье бабки останутся! – Хотя вряд ли до тюрьмы его беспокоили подобные мысли.
На чтение объебона собиралась вся камера. Кто-нибудь играл прокурора, кто-нибудь – адвоката, судью, палача (называемого “палкач”). Сам зэк, получив объебон, должен был отвечать на вопросы и подвергнуться наказанию по приговору.
Сегодня прокурор Тёща читал объебон на Трюфеля:
– Вы, гражданин хренов, работник вафельной фабрики, герой фуфлыжного труда, обвиняетесь в том, что 30 сентября, будучи на рабочем месте, вскрыли холодильный шкаф с готовой продукцией и нагло спиндюрили оттуда три килограмма трюфелей! Что можете сказать?
Адвокат Гагик:
– Моя подзащитная имеют диабету. Она сама себю не контр-ролир-р-рует, бана. Диабетский кома!
Прокурор:
– Диабет – по херу. Но этого мало! Похитив конфеты разбойным путем, со взломом шкафа…
– Да какой взлом? Там замок испорчен, сам открывается, – вставил Трюфель.
– …со взломом с помощью технических средств, то есть отвёртки и молотка, подсудимый всыпал три кило ёбаных конфет в особый карман, пришитый к штанам изнутри, прямо около хера…
– Ну и что, ара? У них на фабр-рику все с такой кар-рманой ходят, балик-джан, – пытался возражать адвокат, но прокурор был неумолим:
– Тайный карман означает преступный план этого варварского преступления! Так что имеем весь пакет: грабёж, техсредства, план, сговор…
– Сплюнься чер-рез плечу, цавотанем! С кем, бана, сговор-рка? Сама с собой? – вступал Гагик и просил принять во внимание, что обвиняемый нёс конфеты на день рождения больному сыну.
– Никакого сына у меня нет, – брякнул Трюфель.
– Надо под жалость бить, балда-джан! Фото моему клиенту висит на доску почётный этой злоебучной фабр-рик! Мой подзащитная – отличённый р-работчик! Труд сделал из человеку обезьян! Обезьян полюбил конфеты, что делать, бана?
Но прокурор упорно клонил к концу:
– После чего хер моржовый Трюфель подло покинул территорию фабрики и поспешил домой, поедая по дороге конфеты со своего члена. Что скажет судья?
Судьёй был немногословный Али-Наждак.
– Именем всевышнего, три пролаза под столом! Спеть песню! Сожрать пять конфет!
Трюфель пролез под столом, съел конфеты и спел на мотив “Бременских музыкантов”, подыгрывая себе на невидимой гитаре:
Наш ковёр – цветущая поляна,
там растёт трава марихуана!
Ничего на свете лучше нету,
чем набить травою сигарету!
Тем, кто пыхнул, не страшны тревоги —
Им прямыми кажутся дороги!
А Кока смотрел на честное румяное лицо Трюфеля и думал, что ни он, Трюфель, ни люди типа Тёщи или Лома преступниками не являются. Один сделал то, что многие делают, – украл, но попался. Тёща вспылил, ударил тёщу – с кем не бывает? Тёща есть, в тюрьму б зятю сесть! Он, Кока, купил для себя гашиш – и какое кому дело, что он у себя на балконе курит? Сказать “преступник” легче всего. А что он преступил? И кто ставит метки? Кто проводит межи, дальше которых это надо считать преступлением, а до – нет? И так ли безгрешны сами судьи, прокуроры и прочий стряпчий подъячий блудный сброд? Они закидывают людей камнями, забыв слова Христа о тех, кто без греха! А уж на них самих грехов понавешено втрое больше, чем на простых людях!.. Или он, Кока? Разве он криминальный тип, чтоб его в тюрьму запихивать? Даже мух он не обижал: бил их галантно мухобойкой не до смерти, не ленился брать за крылышки и выкидывать в окно – летай, живи, если выживешь! Зачем их бить? Может быть, мухи – эти воздушные бродяги, как все божьи твари просто любопытны, а люди для них – боги, нечто огромное и непознаваемое, к чему они стремятся быть поближе, рассмотреть, посидеть на тёплом идоле, посучить лапками, молясь ему, и лететь дальше, познавая свой особый мир пустоты?..
При чтении объебона Тёщи Кока был прокурором, Гагик – опять защитником, судьёй хотели поставить Гольфа (очень хотевшего участвовать), но он ничего не понимал, поэтому ему дали роль секретаря, а судьёй, как всегда, служил Али-Наждак.
Кока начал величественно:
– Обвиняемый Пузырный Аркадий, тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, проживающий по адресу село Скотное, улица Свиная, 5, находясь дома в нетрезвом состоянии, а по-простому – бухой в сиську, потребовал в грубой, даже извращённой форме борщ у тёщи, к которой испытывал ненависть со дня свадьбы…
– Да раньше! Как с Ленкой познакомились, так и невзлюбил ту старую визгливую суку! – признался Тёща. – А болты налил я в тот день немного, грамм триста хапнул, ну и пивом полирнул… – Но Гагик-адвокат прервал его:
– Э, бр-рат-джан, так ср-разу в пр-ризнанок ходить нельзя, эли! Кто докажется, что выпивши был? Экспер-ртиз был, ахпер-джан? Нет? Ну и всё, ара. Тр-резвый был как солнышку! Пр-рокурора вр-рёт как псивый мур-рин!
Кока, не обращая внимания на реплики адвоката, продолжал:
– После того как тёща подала ему борщ, подсудимый, этот любитель кухонного бокса, начал высказывать ей в нецензурной форме претензии, что она опять, так её мать, матери мать и материну прабабушку, бухн