ула в борщ сахар…
Тёща возмущённо перебил его:
– Она, сволочь, всегда сахар в борщ клала! Я её просил по-хорошему: не делайте этого, мама! А она – нет, хлопнет пять ложек и рада… Каждый раз так языками цеплялись!
Гольф, услышав заветное слово “боршт”, просил объяснить, в чём дело, но было не до него. Гагик-адвокат снова ругал своего подзащитного за то, что тот сразу признаётся:
– Молчи, дур-р-ракан! Кто докажется, бана, что ты р-раньше пр-росил этому стар-рому суку не ложить сахар-р в ебатный бор-рщ? Так ты р-р-рецидивиста выходишь, эли, мозга есть? Слепой Фемид всё видит, ахпер! Ср-раз в тр-руху р-расколоться не надо, эли!
А Кока чеканил дальше:
– После короткой, но крайне нецензурной перепалки обвиняемый ударил старую шуструю тварь деревянным бочонком по башке, бочонок раскололся, обсыпал ведьму рафинадом, на котором она тут же поскользнулась, грохнулась на пол и сломала свою уродливую когтистую лапу!
– Вот, правильно! Она сама упала! Сама лапу сломала – я при чём? – отбивался Тёща, но Кока строго спросил:
– А по башке бочонком тоже сама себе дала?
Тёща взвился:
– Да не выдержал скрежета этой мозгососки! Вот и дал! Она как завелась визжать – у меня в ушах как будто болгарку включили! Перемкнуло!
Адвокат не сдавался:
– Слепой Фемид всё смотр-р-рит! Циплоп c одной глазой видит, кто пр-рава!
Но в конце чтения смеяться уже не пришлось: статья за злостное хулиганство с тяжкими увечьями, до семи лет.
– Именем всевышнего даю тебе приговор: семь лет каждый день кушать сладкий борщ! – вынес судья приговор и хотел добавить щелбаны или танец маленьких лебедей (без штанов), но Тёща, погрустнев, молча забрал объебон и ушёл на верхние нары. И больше в тот день к столу не спускался. Гольф таскал ему наверх миски с кашей, а Али-Наждак выдал чекушку – человеку семь лет грозит, пусть выпьет, успокоится, да пребудет с ним милость Аллаха!
Когда пришёл объебон на Коку, он был простужен – место у окна зимой имеет свои минусы. Лежал, читал Библию, удивлялся крат-кости слога и силе простых, но таких значимых и оттого значительных слов (Расписной был прав, когда посоветовал взять святую книгу с собой: “Тебе ещё, может, сгодится, а нам уже поздно…”).
Сегодня, как и каждое утро, открыл наугад, прочёл: “Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему”. Всё возможно, если веруешь? А если не веруешь, то ничего невозможно?
Чтение спрашивало, говорило, успокаивало, усмиряло, как Бах, как пение птиц, всплески реки, взблески огня. Усмиряло. Даже пугало – после того как ему перекинули статью на более лёгкую, он какими-то дальними фибрами души склонялся верить, что есть какое-то существо, сущность, сущее нечто, вездесущий Сущ, которое наблюдает за каждым червём и москитом. Но никто не знает, где Оно и кто Оно…
Впрочем, люди не знают ничего: ни что такое космос, время, Вселенная, смерть, а о жизни имеют весьма разные понятия. И когда святой Пётр, гремя ключами от рая, спросит, как жил и что делал на земле рудокоп из Сомали, тот расскажет о глыбах грязной тяжёлой жизни, о холоде, усталости, голоде, нищете. А дебилоид-ушастик принц Чарльз расскажет о персидских диванах в Виндзорском замке, об изысканных блюдах и деньгах с неба, кои не потратить в три жизни. Нильский крокодил поведает святому Петру, как вкусна рыба и уютно мшистое дно в его реке. От кузнечика можно узнать, как высока и сочна трава в долине, где он появился на свет, какое было жаркое солнце, как ловко удавалось ему избегать жал змей и гло́ток жаб и спокойно скончаться на своём листе в окружении кузенят… И все будут правдивы и правы. А какова жизнь на самом деле, никто не знает: ведь у каждого муравья она своя, особая, личная, персональная, приватная, единственная, бесценная! Склеил муравей лапки – умерла Вселенная…
Стукнула кормушка.
– Гамри!.. Гарме…
– Пойди узнай, чего ссученному погону надо, – послал Кока Гагика.
Тот согнулся к кормушке:
– Чтой такой? У смотр-рящему пр-ростуд, бана! Больна!
– Ему объебон.
Гагик обрадовался:
– Бр-ратва, новый суда!
К столу вылезли все кто мог.
– Читай, – сказал Кока Тёще.
Тёща-прокурор начал шутливо:
– Страшный нарколыга, вор-рецидивист Кока Мазила и его кирюха, известный морфинист Нукри, приехали в Пятигорск, шарились там по притонам и хазам, где, наконец, купили у барыг 486 грамм хорошего, жирного, убойного мацана…
Трюфель-адвокат возразил:
– Прошу занести в протокол, что мой подзащитный собирался сам, лично, один, в одиночестве скурить все эти 486 грамм! Так он хотел покончить жизнь самоубийством! Кто запретит? Где в кодексе запрещено кончать свою жизнь? И каким способом? Мой подзащитный хотел закуриться насмерть – и больше ничего, это его право по Конституции!
Прокурор не знал, что возражать, – кто, правда, может запретить человеку покончить с собой? И как запретить? Присудить десять лет самоубийце, который уже повесился, сослать в Сибирь того, кто уже пустил себе пулю в лоб? Смехота! За самоубийство пока, слава богу, статьи нет!
– Хватит, дай сюда! – вырвал Кока листок и, пробежав его глазами, воткнулся в главное: следствие преступного сговора, цели распространения, продажи, перепродажи наркотиков не обнаружило, обвинение предъявлено по статье 224, часть третья, – от исправительных работ до трёх лет.
Райская музыка! Кайф! До трёх лет! Исправительные работы! И такое ещё может быть?! Всего-то? Что произошло? Почему перекинули статью? Не всё равно, в конце концов? Главное – срок кошачий, мизер, исправработы!.. “Цвет небесный… синий цвет… полюбил я с малых лет… Ключи от рая имеет тётя Рая!..”
Опять стали его поздравлять: шутка ли, человек до десяти ждал, а тут три? Кока показывал на седую прядь:
– Вот она знает, где я был, откуда вернулся!
Отправлена малява Нукри для перепроверки. В ответе – да, он тоже получил объебон, тоже такая же статья 224, часть третья, до трёх лет.
– Ну, ребята, не иначе как с воли дело делают, – предположил Тёща.
– Дай богу, ара, на то и р-родня, бана, чтоб дела сделать!
Кока был того же мнения, а сам мельком подумал, что сущий Сущ сжалился над ним, испытал – и простил! Или это судьба под личиной Бога, волк в овечьей шкуре, распоряжается? Или Бог под личиной судьбы? И что есть Бог, как не судьба? Небесный вор в полном законе! Или всевышний Кум! Его слово – суд! Взгляд – приговор! Дыхание – ветер! Слёзы – океан! Гнев – вулкан!
Гольф приполз по нарам:
– Кока, уходишь? Как я без тебя?
– Пока не ухожу. Да ты хорошо сидишь. Выучил русский. Ну-ка, скажи, что милиция со мной сделала?
– Милиц? Арестовайт! Камер гоняит, кефиг[209] сажайт тебю… Слушай, Кока, – перешёл на немецкий. – Я дам тебе письмо, когда поедешь на суд. Отправь его, пожалуйста, как-нибудь через охрану или конвой. Только денег у меня нет.
– Сделаю. Только неизвестно, когда суд.
Гольф взволнованно протёр очки.
– Ну, когда будет. Это письмо домой. Дай мне твой адрес, не будем терять связи! Да, я ещё хотел сказать тебе… – Он понизил голос. – Когда мы говорили про зверей, ты сказал, что травоядные живут в вечном страхе. А разве сами хищники не живут в таком же постоянном страхе? Живут, да ещё в каком!
Коке сейчас было не до этого, но Гольф с немецким упорством продолжал: он был с родителями на сафари в Африке, где гид говорил, что хищники больше всего боятся друг друга: мышь – хорька, хорёк – шакала, тот – гиену, гиена – гепарда, гепард – леопарда, тот боится львов, а львы боятся крокодилов, буйволов и бегемотов, не говоря уже о слонах и жирафах, убивающих их одним ударом мощного копыта.
– В природе правит вечный страх. Но у людей же должно быть иначе? На то мы и люди? – спрашивал, блестя очками, Гольф.
Кока (поняв, что в немчике, как в каждом молодом немце, саднит рана фашизма) заметил, что у хищников, как и у ментов, своя иерархия. Львы – генералы суши. Орлы-ягнятники – владыки неба. Тигры – маршалы. Акулы и крокодилы – адмиралы вод. Леопарды, ягуары, барсы – полиция. Пумы, рыси, росомахи – разведка, дикие собаки, волки, динго – солдаты. Гиены – ОМОН. Шакалы, кроты, барсуки, бурундуки, ласки – стукачи, топтуны и соглядатаи; они докладывают высшим чинам о том, кто, куда и зачем по саванне идёт, бежит, ползёт или пробирается, чтобы потом дожирать за генералами и маршалами объедки и остатки.
– Но если льва кормить – он же не будет убивать? – гнул своё Гольф. – Или инстинкт убивать лежит в живом существе изначально? Если есть еда и питьё, то зачем убивать? – с надеждой спросил, но получил от Коки едкий ответ:
– Это ты у Гитлера спроси, чего он полмира загубил? У него небось еды-питья было вдоволь?! Впрочем, настоящий киллер людей без дела никогда не убивает! А твой лев, известно, – самое ленивое существо на планете! Единственный во всей фауне, кто не охотится, а способен только отнимать еду у самок. Он альфонс, сутенёр, содержанец, жиголо…
– Но когда надо, он обнажает клыки и защищает прайд, – возразил Гольф, с чем Кока был согласен.
Да он вообще сегодня в согласии со всем сущим! Исправительные работы! Три года! Детский сад! Радостные струи вливались в него, он ощущал свою силу, как тот главный альфа-лев, у коего грива черна от тестостерона.
Угостив Гольфа печеньем, Кока сказал ему, чтобы тот не забывал: всякий мужчина по природе – охотник-добытчик, а охотиться можно на всё: на чины, власть, деньги, баб, наркоту, еду и питьё, квартиры, дома и всё другое. Можно быть научным стервятником – добывать и присваивать чужие мысли и идеи. Милицейский добытчик охотится на всё, что шевелится и имеет бабки. Художники воруют друг у друга свет, цвет, краски, навыки. Продавцы охотятся на покупателей, а те – на товары. Писатели и поэты сетями ловят слова и сюжеты, придают им вид и смысл, ведь книга есть разговор с умными людьми, а место встречи – голова читателя…