Подал голос Тёща:
– Зарекалась ворона дерьмо не клевать…
И Рудь пробурчал:
– Щоб ви лопнули з вашим Карабахом!
– Эй, пацаны, кончай этот нешутейный базар! Такой гнилой блудняк до добра не доведёт! Политика не наше дело, забыли, что воры говорят? – прикрикнул Кока, на что Тёща ругнулся:
– Да ладно!.. Чем туже закручивать гайки, тем быстрее сорвётся резьба, мать её!.. – Но спорщики поутихли.
“Опять эти разговоры!.. Что-то часто стали в последнее время возникать… Надо пресечь, чтобы до стычек не доходило… Надо отдельно с мусульманами и с Гагиком поговорить!..” – думал Кока, против воли вспоминая споры бабушки и дяди Родиона, когда бабушка, как и Хаба, говорила, что русские привыкли исступлённо поклоняться своим царям и вождям, превращать их в идолов, оттого и угодили прямиком в тридцатилетнее адское рабство к рябому Джуге, а потом обожествляли всех генсеков по очереди. И заключала: и впредь будет так же – очевидно, такова природа этих людей: вслух поклоняться своим тиранам, а втайне завидовать Западу, как задворки и деревня завидуют городам и дворцам. На это дядя Родион отвечал, что в Грузии – другая беда и особенность: всё время кого-то свергать, менять, сажать нового, выбирать, опять низлагать.
– Это от наивности и мечтательности – авось при новом будет лучше, – объясняла бабушка. – Мы вообще мечтатели, поэтому и поэзия наша сильна, и музыка прелестна. Сам наш климат располагает к искусству, ведь в колыбели нашей цивилизации, в Греции и Италии, – такое же синее небо и ласковое солнце, как у нас. Если бы нас без конца не тревожили мусульмане и прочие напасти, у нас был бы Эдем, где всем бы хорошо жилось, елось и пилось. Уже бывали такие времена – при Багратионах, Давиде и Тамар, когда Грузия собирала под свои крыла народы, шедшие к нам, где тепло, сытно и безопасно. К сожалению, добро победить зло не может. Зло можно победить только силой воли, духа и кулака. Недаром покойный Мераб Костава[210] говорил, что есть войны тридцатилетние, есть столетние, а есть одна вечная и постоянная война – это история Грузии. И это, к сожалению, правда. Почитай-ка на досуге “Картлис цховреба”[211], “Житие Картли”, есть хороший перевод. Многим, ох, многим проходимцам хотелось откусить от нашего края и рая, и у многих, к сожалению, это получалось – правда, на время, потом захватчики изгонялись. И не забывай, что наш род Гамрекели ведёт своё начало от того доблестного воина, “кто всех изгнал”!
Вдруг щёлкнула кормушка. Опять чей-то объебон? Что-то зачастили!
В кормушке появилась круглая харя дежурного вертухая Сала.
– Гамри… Гарме… С вещами на выход!
– Куда ещё? Рано! Никого нет!
– На кудыкину гору, козлов пасти! На суд, балда! Давай, шевелись! Воронок ждёт! Скарб бери!
Кока вскочил. На суд?.. Сейчас?.. Уже?.. Сразу?.. Как?..
Торопливо стал что-то собирать, но бросил, только проверил в пистончике деньги, сунул в пакет зубную щётку с пастой, Библию, свой объебон. Всё остальное не важно.
– Вещю бер-ри, эли! Плохой пр-римет – вещю оставлять! Вер-р-рнёшься, бана!
– Ну и что? Лучше отсюда на зону идти, чем с карантина. Берите мою харахуру, – сказал Гагику и Али-Наждаку (те понуро стояли рядом), а Хабу назначил смотрящим, хоть тот и цокал языком, отнекиваясь.
Что делать с малявами?
– Гагик, сожги их, если нетрудно…
– Будет делаю, лишь бы тебю, бр-рат-джан, была хор-р-рошо на суд!
Зэки стали прощаться.
– Ни пуха ни пера!
– Удачи, Кока!
– Храни тебя Аллах!
– Мазила, не промажь!
– Если откинешься – покричи с горки!
– Viel Glück, lieber Koka![212]
Даже придурок тихо пробормотал:
– Благодарю. – И на глазах его блеснули слёзы.
Кока нацепил нитяной браслет, подарок Гольфа, и не оглядываясь вышел в коридор. Двинулся за Салом, спрашивая, где будет суд.
– В городе. Городской.
Внизу Око отворил дверь в приёмную. Там ждали солдаты. Кока протянул им руки, но они посмеялись.
– Неопасных не куём!
А другой заглянул ему в пакет:
– Чего у тебя тут? Зубная щётка, паста… Запрещённое есть?.. Запрещённого нет!.. Это что за книженция? Библия? Во как! Не положено!
– Да хер с ней, хули тебе, пусть тащит, если не лень, только проверь, между страниц ксив и маляв нет? – сказал первый, бегло обыскивая Кокины карманы и не заглядывая в пистончик.
Кока спросил:
– Моего подельника не видели? Грузин, видный такой, высокий, Нукри зовут.
– Все вы видные. Не знаем. Одну партию уже свезли.
В воронке трое. Двое бомжеватого вида работяг в кепках, люмпениад, как выражается хан Тархан. Интеллигент в потрёпанном костюме с бородкой бланже, похожий на дореволюционного учителя, с опаской косил глазом на работяг. Все молчали. Кока тоже, только громко спросил в сторону “конверта”: “Ака хар, бичо?”[213] – но не получил ответа.
Он был сосредоточен, но свободно-раскован: больше трёх не дадут, а к трём он готов! Быстрей бы осудили, срок пошёл! Тюрьму день за полтора засчитывают! А там и условно-досрочное, УДО, прекрасное УДО!.. И он стал вспоминать хорошие слова с этими волшебными звуками: “УДОвлетворение. УДОвольствие. УДОбство. УДОбоварение… УДОбрение… УДОй…”
Работяги уныло тряслись, сидя кое-как боком на узкой скамейке и обсуждая, сколько им могут влепить на суде.
– Меньше пятерика не жди!
– Как пить дать… Кирдых под дых!.. И чего делать?..
– Сидеть – чего ещё? Умел доски тырить – умей теперь сидеть!
– Ты-то кто? Морду Кирюхе по пьянке расквасил, да ещё пером ткнул! А тырил я поневоле. А кто не тырит?
– Им можно, на то они и власть! Прикинь хер к носу: кто ты и кто министр? Усёк, дурында?
Учитель с опаской, вжавшись в железную стенку воронка и суетливо перекладывая в руках пакет с брякающим скарбом, исподволь наблюдал за ними, но после злобного окрика работяги:
– А ты, дуроёб, чего зенки растопырил? Счас как врежу! – спешно отвернулся к стенке и судорожно, с глубоким вздохом, затих.
В этих пустых делах прошла недолгая дорога.
Остановка. Переклички солдат. Лай собак. Приказы офицера:
– Из “конверта” последним веди, опасный рецидивник!
Грохнули двери.
– Выходи по одному! Руки за спину!
Воронок стоял во дворе суда.
Вывели. Люмпенов в кепках и учителя с бланже солдаты втолкнули в боковую дверь, а Коку прогнали по пустым коридорам до комнаты, где сидел на стуле Нукри. Они обнялись.
– Что-нибудь известно?
– Ничего. Но три года как-нибудь отсидим…
– Ясное дело! Пошли они в сфинктер сфинкса!
– Свину – село Свиново, козлу – село Козлиново… амати деда…[214]– презрительно выругался Нукри.
– На горе стоит верблюд, четверо его дерут, – начал Кока их дворовой гимн, а Нукри подхватил:
– Двое в дупу, двое в рот – добывают кислород!
Солдаты из охраны прыснули и попросили ещё раз напеть эту весёлую песенку, что они и исполнили, пряча за шутками и смехом волнение: конечно, трояк не червонец, но всё равно: кому охота идти за колючку хотя бы на день?
Солдаты из охраны им не мешали, оживлённо болтали о чём-то своём, и Кока с Нукри могли говорить свободно. Но напряжение брало верх, после нескольких фраз они замолкали – всё-таки судьба решается, хоть и готовы ко всему.
Хотелось курить. Солдаты не разрешали, но, получив пятидолларовую, принесли сигареты и пепельницу, прикрыли дверь.
Закурили.
– А это… – Кока не успел сказать, в комнату вбежал крепенький толстячок в бежевой тройке и коричневом переливчатом галстуке.
– Здравствуйте, мальчики! Я брат тёти Софико, ваш адвокат, дядя Ражден! – сказал он на не совсем правильном грузинском, потом перешёл на русский. – Вы меня наверняка не помните, я давно уехал, ещё молодым, вас тогда и на свете ещё не было… В общем, дело выглядит неплохо. Есть хорошие шансы. На вопросы отвечайте так, как в показаниях писали. Ты, – он ткнул в Коку пальцем, – спал и ничего не знаешь, никакую сумку видеть не видел. А ты, Нукри, первый раз покурил, опьянел и вынужден был купить то, что тебе угрозами – угрозами! – навязали в саду хулиганы. Нож показали и сказали: если не купишь – убьём, зарежем! Ты испугался – и купил. Ясно?
– Ясно. А таблетки? – озабоченно спросил Нукри.
– А деньги? – напомнил Кока. – Четыре с половиной тысячи баксов?
– В деле никаких упоминаний о деньгах и таблетках нет. Видно, менты распорядились ими по-своему… Сами, суки, всё сожрали, не подавились! А бабки слямзили! Только виселица их исправит! Убожество на убожестве и убожеством погоняет! Впрочем, нет бабок и таблеток – ну и отлично, баба с возу, кобыле легче. А кобыла – это я, который должен вытащить вас из этого дерьма. Ну, давайте, держитесь, через пару минут цирк начинает свою программу! Сейчас мы им покажем! – И убежал из комнаты.
Едва успели выкурить ещё по сигарете, как началось движение: солдаты привели их по коридорам в небольшой зальчик. Жарко натоплено. Сидят три человека: отец Нукри, дядя Нестор, мать Этери и за отдельным столиком – толстячок-адвокат Ражден (ослабив узел галстука, он перекидывался с дядей Нестором какими-то тайными знаками).
Их завели за барьер, вроде ложи в опере. Барьер заперли, хотя перепрыгнуть через него смог бы даже карлик. Два солдата остались стоять по сторонам.
Сели на скамью, помахали родителям. Те без слов ответили тем же. Отец Нукри, лощёный и холёный, в дорогом костюме, нетерпеливо похлопывал по колену свёрнутой газетой. Мама Этери рассеянно смотрела по сторонам.
– Какая-то домашняя ситуация, не находишь? – сказал Нукри, приближая к Кокиному уху чисто выбритое душистое лицо.
Потом в зальчике появился прокурор. Форменный китель не сходился на его пузе. Галстук распущен, из открытого ворота вываливается второй подбородок. Видно тоже, как и адвокат Ражден, пожрать не дурак.