Поругал напоследок политиков всех стран и народов:
– Это главная сволота! Кровопийцы! Кровососы! Бездонные мешки! Наркоторговцы! Серийные убийцы! Маньяки власти! Фашисты! – И вдруг круто свернул в сторону, поинтересовшись, слышал ли Кока в Париже о новом препарате “Виагра” и где его можно купить, а на вопрос Коки, что это за лекарство, смущённо пробормотал: – Да я точно не знаю… это не мне… это один сосед говорил, ему надо… Ты у себя в Париже спроси в аптеке… они скажут, что и как… это такое… ободряющее… освежающее… – На что Кока дал обещание (он что-то слышал об этой новой волшебной таблетке: плохо, что она уже нужна дяде Ларику, но хорошо, что ещё нужна…).
39. Везунчик
Отложив занятия спортом до лета, Кока начал переписывать библиотеку: ставить штампы, вносить названия в каталог, заполнять карточки. Но это оказалось настолько скучным и тупым занятием, что он скоро бросил, хоть бабушка и корила его за нетерпеливость:
– У собак надо терпению учиться! Целый день сидит, ждёт хозяина! У собак!
– Ага, без собак и кошек будет мало мошек!.. На то она и собака, чтоб своих дел не иметь! Дела собаки – это дела её хозяина. А я человек! И ничто человеческое мне не чуждо! По улицам ходила большая Чикатила! Она, она, голодная была! – пропел он тюремным тоном, растопырив по-босяцки пальцы. – Я сам буду писателем! Есть о чём ро́ман наблатыкать, вот обдумываю (что было правдой – написание рассказа входило в список добрых дел).
И заверил бабушку, что он скоро-скоро найдёт настоящую работу, во что она, как ни странно, верила – взял же недавно Нестор Коку клерком в свою контору, где уже был оформлен и Нукри. По утрам они вместе прилежно ездили на работу, занимались перепиской и звонками, при этом Кока с умилением вспоминал, как он строчил кляузы и касатки в камере и как захватывающе интересно было отделывать фразы, искать слова, докапываться до смыслов, что-то предлагать или отвергать… Вообще, сидеть за листом бумаги и писать оказалось очень успокоительным занятием.
На перерыв они ходили в хинкальную на Вельяминовской, где их встречал весёлый Баграт обычным вопросом:
– Чего? Сколько?
– Всего, много. И сома под уксусом! Лаком твой локо[219]!
– Лак не шлак! – шутил Нукри, и Баграт, повернувшись всем телом к окошку, а к ним – трёхэтажным загривком, кричал:
– Двадцать хинкали! Два кебаба! – выставлял запотевшую чекушку и любовно укладывал в миску белые куски сомонины из таза в витрине, щедро поливая их уксусом с кинзой и чесноком. – Рубите, ребята! Локо свежий! Ещё вчера усами шевелил в Арагви! И свет дают! И вода идёт! Жизнь налаживается! – С чем наверняка были согласны и люди за столиками (в хинкальной опять стало по-старому людно и шумно).
За едой вспоминали тюрьму, баланду, карие, задумчивые, снулые рыбьи глаза в ухе из костей и хвостов.
– Хочешь туда опять? В карцер? – усмехался Нукри.
– Нет, не хочу! – И Кока пил за цвет небесный, который нельзя менять на свод, из чего бы этот свод ни состоял, ведь карцеры есть не только в реале, но и в астрале, куда сам себя помещаешь! Что есть курение дури, как не карцер, в который сам себя посадил?
Пили за свои детские мечты, когда школьниками, поедая самые вкусные в мире пирожки в гастрономе на улице Кирова, представляли, как медленно будут ездить туда-сюда в открытом джипе по Руставели, чтоб роллинги играли, а сзади на сиденье восседала немецкая овчарка (такую в Сололаки натравливал на детей чернявый верзила по кличке Чомбе).
– Пусть лучше дог сидит!
– Или две девицы в мини-юбках!
– Ага, а дог – на капоте!
Ближе к лету жить стало легче. Люди перестали включать электроприборы для отопления, поэтому свет и вода были почти всё время, а газ давали днём на несколько часов. А главное – поднялось солнце, владыка жизни, одаривая бесплатным теплом тех, кто пережил зиму. Новое солнце, новая жизнь! И Кока учился жить заново – трезво, хоть и снится ему иногда кусок небесно-зелёной азиатской дури: он протягивает руку – а пальцы вместо пыльцы хватают воздух!.. Нукри признался, что его тоже иногда посещает видение: он пытается наполнить шприц, а поршень со свистом засасывает воздух!..
Удалось дозвониться до Лудо. Много интересного узнал. Первая и главная новость: Ёп вступил в права наследства, купил особняк и переехал туда жить.
– Ты бы видел его! Миллионер! В белоснежном пиджаке! В чёрных брюках со стрелками! В итальянских туфлях! С полосатым зонтом! А при переезде в особняк всё своё старое барахло, диктофон, трухлявую мебель, стопки газет и даже крекеры с собой забрал! На вопрос, для чего ему эта рухлядь, ответил, что она помогает ему писать роман его жизни. Приглашал у камина посидеть, вот собираюсь пойти…
Далее Лудо сообщил, что в домик Ёпа пришёл новый социальщик, негр из Габона, с ним найти общий язык сложно по разным причинам, но габонец в целом мил, обещает привезти хорошую дурь с родины, каждый уик-энд запекает в духовке баранью ногу и приглашает Лудо на трапезу, причём перед едой усердно молится своим божкам, в обилии стоящим в комнате.
– А кошка Кесси? – вспомнил Кока.
А Кесси попала под велосипед соседа-бомжа и не выжила, хоть Лудо и вызвал для неё звериный амбуланс, тот приехал быстро и долго делал кошке искусственное дыхание, но тщетно. Отмаяукалась, бедная! Земля ей подушечкой!
А сам Лудо собирается отлить в бронзе головы именитых голландцев, да никак времени не хватает, забот много.
– Коко, заходи, когда будешь в Амстере!
– Обязательно! Обнимаю! До встречи!
Иногда ночами чудится Коке хруст ключа в замке, скрип отворяемой двери буравит мозг. Но он не боится, помня слова Расписного: “Не та дверь страшна, что стучит и срипит, а та, что отворяется бесшумно”. А как остальные сидельцы?.. Слышат ли ещё скрежет ключа и лязги дверей?.. Как узнать их судьбу?.. Где сейчас карманник Черняшка? Счетовод Абдул? Прошляк Расписной? Семечковый вор Беспал? Наседка Савва? Горе-тракторист Лом? Наглый Рудь? Мститель Хаба? Сладкоежка Трюфель? Цеховик Гагик? Аварийщик Али-Наждак? Тёщененавистик Тёща? Махинатор Лебский? Жив ли Придурок? Сколько дали абреку Замбахо? Как себя чувствует хан Тархан и его помощник Баадур?
Но об одном, немчике Гольфе, он узнал. Как-то, недели две назад, во двор явился иностранного вида гражданин в роскошной куртке и дорогих шузах. Стоял посреди двора, по бумажке читал:
– Ko-ka? Gam-re-ke-li?
Иностранцу указали, куда идти.
Он несмело возник в галерее, присел на край стула и сразу приступил к делу:
– Ich bin Wolfgang, der Vetter von Ingolf. Jetzt weiß er, was unsere Vorfahren in der russischen Gefangenschaft erlitten haben! Ihr habt ihm an diesem höllischen Ort geholfen! Nehmt, bitte, von unserer Familie einen bescheidenen Dank an, 30 Tausend Mark![220]
И положил на стол плотный конверт.
Поблагодарив, Кока спросил, что с Ингольфом. Оказалось, что родители его получили письмо, посланное Кокой. Кузен Вольфганг добрался до Пятигорска и, опять же по совету Коки, через начальника тюрьмы Евсюка передал деньги следователю, тот закрыл дело, так что Ингольф теперь уже дома, в Бремене, “чего не могло бы случиться без ваших советов и помощи, господин Кока”.
– Vielen Dank seitens der ganzen Familie! Unser Haus steht euch offen! Danke, dass ihr dafür gesorgt habt, dass Ingolf seinen Glauben an die Menschen nicht verloren hat![221] – И выложил на стол бархатную коробочку, где сквозь прозрачную крышечку матово отсвечивал Rolex и белела визитка.
Кока был смущён и польщён, пошутил:
– Und den Glauben an die Tiere! Wir haben viel mit ihm gesprochen. Ingolf ist ein sehr guter Kerl! Sagt ihm einen Gruß! Vielen Dank! Wenn ich in Deutschland bin, werde ich ihn ganz sicher besuchen![222]
Он хотел угостить немца чачей и фруктами, но Вольфганг был трезвенник, к тому же спешил, его ждало такси, надо лететь в Москву, оттуда в Германию. Кока на скорую руку собрал ему в дорогу хачапури, спелых сладких слив, присовокупил бутылку убойной чачи – für Ingolf[223], а после его ухода, усмехаясь про себя: “Опять 30 тысяч, но теперь моих, кровных!”, отдал конверт с деньгами бабушке, чтобы та выдавала ему на расходы.
Сам же бросил нудную работу и засел дома, решив приступить к рассказу о своих приключениях – авось люди прочтут и остерегутся лезть в болото. “Главное – сесть за стол, начать! А там пойдёт!” – уговаривал он себя, побаиваясь и радуясь одновременно.
Бабушка приветствовала это начинание – всё лучше, чем бездельничать, лентяйничать и шалопайствовать, тем более что слово в Грузии имеет статус главного мерила жизни, а его носители стоят на первых местах в списке уважаемых и любимых людей страны. Заваривая внуку чифирь и щедро наполняя блюдце айвовым вареньем, она часто заводит разговоры о писателях и поэтах, будучи крепка памятью на старину, причём про давно умерших людей говорит как о соседях и приятелях. Особенно любит вспоминать, сколько великих людей выпестовано тут, в Грузии.
– Если вырвать Грузию из русской литературы, то она сдуется, обмякнет, порядком поредеет и потускнеет!.. Наша страна поэтична во всём, поэтому тут все начинают сочинять!.. Может, и тебе бог дал талант, кто знает? Надо попробовать, сделать первый шаг, дорогу осилит идущий, а не спящий и лежащий!
– А кто начинал тут? – машинально спрашивал Кока, сам же украдкой что-то правил в своей рукописи (пока только с десяток страниц).
– Как кто начинал? Да легче перечислить тех, кто не начинал! – всплёскивает она руками и, сняв фартук, сыпет как из рога изобилия.
В родовом гнезде Чавчавадзе в Цинандали начато “Горе от ума”, а сам Грибоедов писал в друзьям: “Спешите в Тифлис, не поверите, какая роскошь!” Молодой Толстой жил на Михайловской улице, в доме у немецкого колониста, там начал писать свою первую повесть “Детство”. Босяк Горький жил христа ради в Тифлисе, обитал на Боржомской улице, батрачил где-то, в газете “Кавказ” напечатали его первый рассказ. Маяковский родился в Имеретии, в селе Багдати, до девяти лет вообще говорил только на грузинском языке. Молодой Гумилёв в юности долго жил у нас в Сололаки, на углу Сергиевской, учился в первой мужской гимназии и в том же “Тифлисском листке” опубликовал своё первое стихотворение. Немирович-Данченко родился в Гурии, в Озургети, учился в Тифлисе, вместе с Сумбатовым-Южиным жил в Сололаки, здесь оба юноши писали свои первые драмы. Есенин с Дункан познакомились в мастерской Георгия Якулова, тбилисского художника, переехавшего в Москву, а сам Есенин часто бывал в Тбилиси, дружил с “голуборожцами”